Анна не двинулась. Она смотрела на меня — и в её глазах было что-то, чего я до этого момента не видел. Не настороженность, не наблюдательность — а холод. Ледяной, осознанный, направленный.

— Папа, — сказала она ровно, — вы забыли, какой сегодня день?

Пауза. Я посмотрел на Николая — на его праздничную рубаху, на его ожидание, на его глаза, которые уже начинали тускнеть, — и у меня внутри всё упало, потому что я понял, и понял на секунду слишком поздно.

— … Среда? — сказал я.

Тишина.

Николай побледнел. Медленно положил ложку на стол — аккуратно, точно, как кладут вещи люди, которые очень стараются не заплакать. Встал. Вышел из столовой. Шаги по лестнице — быстрые, вверх. Дверь — хлопнула.

Анна сидела напротив, и лицо у неё было белое.

— Николаю шестнадцать лет сегодня, — сказала она, и голос у неё был тихий и страшный, как голос человека, который давно копил слова и наконец решил их потратить. — Шестнадцать. Третьего марта. Как каждый год. Как всегда.

Пауза.

— Вы бы и маму забыли, — сказала Анна, — если бы она была жива.

Встала. Вышла. Я остался один за столом, с чашкой чая, с хлебом, которого никто не передал, и с пониманием того, что я только что сделал — не нарочно, не со зла, а от незнания, которое хуже злого умысла, — и что починить это будет труднее, чем дамбу.

Глафира стояла в дверях кухни. Я видел краем глаза: она видела всё. И к обеду об этом будет знать Прохор. А к вечеру — весь дом.

Я заперся в кабинете и провёл следующие три часа так, как должен был провести первые три часа в этом мире: изучая человека, в которого я превратился.

Дневник — перечитал заново, от первой до последней записи. Теперь — не выхватывая имена, а систематически: кто, когда, в каком контексте, какие отношения. Письма — из ящика стола, из бюро в спальне, из шкатулки. Визитные карточки — стопка, перевязанная лентой: купцы, чиновники, два адвоката из губернского города, земский врач какой-то. Каждую карточку я откладывал, запоминал имя, отчество, род занятий.

Но главное — шкатулка Елизаветы.

Она стояла на комоде в спальне — не та, из которой я доставал ключи, а другая: маленькая, палисандровая, с медной застёжкой. Внутри — вещи покойной жены. Нитка жемчуга — простого, речного. Прядь тёмных волос, перевязанная шёлковой нитью. Засушенный цветок — фиалка, бледная. И — сложенный листок бумаги, ветхий на сгибах.

Я развернул.

Семейная записка — рукой Елизаветы, тем же аккуратным женским почерком, каким было написано имя на обороте портрета:

Павлуша и Лизонька — венчание 12 октября 1860 г., Преображенский собор