Второе: о жалобе мещанина Скворцова на мещанина Козодоева по поводу курицы, перелетевшей через забор и склевавшей посев.

Третье: о прошении вдовы Маркеловой о назначении единовременного пособия в размере пяти рублей на погребение мужа.

Забор. Курица. Пособие. А до паводка — месяц.

Я слушал и думал о том, что в Нижнеярске на первом совещании у нового мэра обсуждали генплан, транспортную реформу и строительство ледового дворца — и это тоже была ерунда, но ерунда масштабная, на миллиарды. А тут — тринадцать рублей на забор и курица.

— По первому вопросу — одобрить, — сказал я. — Тринадцать рублей из статьи содержания городских садов. По второму — направить жалобу в полицейскую часть для разбирательства. По третьему — выделить. Пять рублей.

Рыбин кивнул — не просыпаясь. Тёркин кивнул — не задумываясь. Сычёв записал. Три вопроса — три минуты. Демократия в действии.

— А теперь, — сказал я, и в голосе моём — в голосе Стрешнева — появилось что-то, чего Сычёв, вероятно, не слышал от городского головы за все двенадцать лет: интонация человека, который собирается дать поручение и ожидает его исполнения, — Фёдор Игнатьич, мне нужна справка. О состоянии всех городских сооружений. Мостов, дамб, колодцев, зданий. Всех. С указанием года постройки, года последнего ремонта и текущего состояния. К понедельнику.

Сычёв поднял перо. Пенсне съехало.

— К… понедельнику-с? — Голос у него был такой, как будто я попросил его к понедельнику построить водопровод.

— К понедельнику, — подтвердил я. — Девятого марта. Четыре дня.

— Павел Андреевич, — сказал Сычёв осторожно, как говорят люди, которые хотят возразить, но не уверены, можно ли, — ведомость по всем сооружениям — это… Позвольте заметить, это объём работы немалый-с. Потапов один-с, а сооружений — сорок с лишком. Колодцы, мосты, здания, ограды…

— Тогда пусть начнёт с самого важного, — сказал я. — Дамба. Мосты. Колодцы. Остальное — к следующему понедельнику. Но дамба — к этому.

Сычёв посмотрел на Рыбина — Рыбин спал. Посмотрел на Тёркина — Тёркин кивнул, автоматически. Посмотрел на меня.

— Будет исполнено, Павел Андреевич-с.

Я встал. Заседание окончено. Рыбин проснулся от скрипа стула, посмотрел вокруг мутными глазами и изрёк:

— Всё порешили? Ну и славно.

Тёркин кивнул.

Я вышел из зала — и в коридоре, у лестницы, остановился. Оглянулся. Через закрытую дверь было слышно, как Сычёв что-то говорил — тихо, быстро, взволнованно. Я не разобрал слов, но тон разобрал. Это был тон человека, который двенадцать лет жил при одном городском голове, знал его наизусть — и вдруг увидел другого.