Базарная площадь — другое дело. Тут было людно, шумно и грязно с той бесстыдной откровенностью, с которой бывает грязно в местах, где никому не приходит в голову стесняться. Площадь была немощёная — утоптанная земля, в марте превращённая в месиво. Ряды: мучной, мясной (в Пост — пустоватый, но рыба была), овощной, горшечный. Телеги, лошади, крик, торг, перебранка. Баба в тулупе продавала калачи — на лотке, прикрытые холстиной.

— Почём калачи, бабушка? — спросил я, остановившись.

Баба — широколицая, румяная, лет пятидесяти, в платке, завязанном узлом подо лбом, — посмотрела на меня снизу вверх.

— Три копейки, батюшка. Свеженькие, нонче пекла. А вы кто будете?

Я достал из кармана пятак — медный, позеленевший, — и положил на лоток.

— Стрешнев. Городской голова. Сдачи не надо.

Торговка открыла рот. Закрыла. Перекрестилась.

— Ой! Господи! Простите, Павел Андреич! Калач — бесплатно! Что вы, что вы, не надо денег!

— Нет, — сказал я. — Возьмите. Голова — не барин, а слуга города. А слуга за калач платит.

Торговка смотрела на меня так, как смотрят на человека, который вдруг заговорил по-китайски, — с тем восхищённым непониманием, которое бывает при столкновении с невозможным. Городской голова. Пешком. На базаре. Покупает калач. Платит. Говорит «слуга города». Ни одно из этих слов по отдельности не было безумием, но вместе они складывались в картину, которая не влезала ни в какую раму.

Я откусил калач — горячий, хрустящий, с привкусом печного жара, — и пошёл дальше. А за спиной уже слышал: «Маньк, видала? Голова, сам голова, калач купил! За пятак! И сдачи не взял!..» К вечеру об этом будет знать весь базар. К завтрашнему утру — весь нижний город. Репутация — единственный ресурс, который здесь работает быстрее денег.

Калач, к слову, был фантастический. Такого вкуса хлеба я не ел никогда — ни в двадцать первом веке, ни, полагаю, в двадцатом. Мука, вода, соль, дрожжи, печь на дровах. Всё. И это «всё» было лучше любой пекарни в Нижнеярске, потому что здесь не было ни улучшителей, ни консервантов, ни упаковки в пластик — была только баба, которая встала в четыре утра и затопила печь.

Седьмого марта я пошёл в нижний город. Пешком. Один.

Прохор попытался остановить — не прямо, а обходным манёвром, как умеют слуги, прослужившие четверть века:

— Павел Андреич, к нижнему городу — не по чину-с. Туда приличные люди не ходят-с. Разве что в карете, и то нечасто.

— Ноги у меня есть, Прохор. И глаза.

— Есть, батюшка, есть. Только глаза-то лучше беречь — там такое увидите, что и не хотели бы-с.

Я пошёл.