Спуск от верхнего города к нижнему шёл через Лесной овраг — тот самый, с мостом из двух брёвен и досок, по которому я ехал на дрожках и молился, хоть и не умею. Пешком было не легче: доски хлюпали, одна — треснутая, держалась на честном слове и ржавом гвозде. Под мостом — овраг, мелкий, с талой водой и мусором: какие-то тряпки, кости, битая посуда. Мост был единственной связью между двумя половинами города — и он был аварийным.

Записываем. Крупными буквами.

Нижний город я видел из дрожек — но из дрожек видишь верхушки. Пешком — нырнул внутрь. Кузнечная слобода: узкая улица между деревянными домами, грохот молотов из кузниц, запах калёного железа и угля, искры, летящие из распахнутых дверей. Кузнец — бородатый, в кожаном фартуке, руки чёрные — бил по наковальне и не обернулся. Мальчишка-подмастерье качал мехи и смотрел на меня круглыми глазами: барин в сюртуке, пешком, в Кузнечной слободке — зрелище.

Рыбацкая слобода — запах рыбы, тяжёлый, маслянистый, проникающий во всё. Сети — развешены на кольях, на заборах, на верёвках между домами, — и в этих сетях, казалось, застрял сам воздух. Дома — низкие, вросшие в землю, с крышами, покрытыми дранкой, — и дранка местами сгнила, и через дыры виднелось небо. Дети — босые, чумазые, в рубахах, которые когда-то были белыми. Девочка лет шести сидела на крыльце и грызла сушёную рыбу. Босая. В марте. Температура — около нуля, может, чуть выше.

Я остановился у колодца. Заглянул: тёмная вода, грязная, с какой-то плёнкой на поверхности. Принюхался — и отшатнулся. Запах — фекальный, тяжёлый. Выгребная яма — я обернулся и увидел — стояла в пятнадцати шагах. Без крышки. Без ограждения. Без единого признака того, что кто-то когда-либо задумывался о расстоянии между источником питьевой воды и источником кишечных инфекций.

Холерный котёл. Тифозная бомба. Любой эпидемиолог двадцать первого века, увидев это, лёг бы на землю и заплакал. Я не лёг — но запомнил. Мысленно пометил на карте: «колодец №… — непригоден, загрязнён фекальными водами, рекомендация — закрыть, выкопать новый на расстоянии не менее тридцати сажен от ближайшей выгребной ямы». Это была рекомендация из учебника по коммунальному хозяйству, который я листал от бессонницы в две тысячи девятнадцатом. Кто бы мог подумать, что пригодится.

Солдатская слобода — казармы, пустыри, заборы. Тише, чем в Кузнечной и Рыбацкой, — здесь жили отставные, вдовы, бедный мещанский люд. Дома — не лучше, но чуть опрятнее: видно, что хозяева пытаются.

Пристань. Волга — скованная льдом, серая, огромная. Я стоял на берегу и смотрел — и видел то, что вчера видел из дрожек, но теперь — вблизи. Лёд был грязный, в наплывах, и вдоль береговой линии — полоска воды, чёрная, тихая. Незамёрзшая. Вода стояла высоко — выше, чем должна была стоять в начале марта, если верить деревянной отметке на вбитом в берег столбе. Зима была снежная. Снег таял. И вся эта вода — миллионы кубических метров — через месяц придёт сюда.