Я посмотрел на дамбу. Она шла вдоль берега — полоска потемневших брёвен, присыпанных землёй, — двести сажен, может, двести пятьдесят. Брёвна были чёрные от сырости. Некоторые — с трещинами. Одно — выперло из ряда, наклонившись, как пьяный, которого держат соседи. Земляная насыпь за брёвнами — осевшая, в промоинах.

Я постоял. Посмотрел. Развернулся и пошёл обратно — вверх, через Лесной овраг, через хлюпающий мост, мимо каланчи с трещиной, мимо базара, где баба Авдотья — так я потом узнал её имя — уже рассказывала соседкам про калач.

Дома — сел за стол, зажёг свечу и начал писать. Карандашом, корявым почерком, на отдельном листке, который потом спрячу:

Критические проблемы (первый приоритет): 1. Дамба — аварийная. До паводка ~4 недели. 2. Колодцы нижнего города — заражены. Эпидемия — вопрос времени. 3. Мост через Лесной овраг — аварийный. Единственная связь верх/низ. 4. Пожарная каланча — трещина. Пожарная готовность — ноль.

Проблемы второго уровня: 5. Больница — 20 коек, 1 врач. На 25 000 населения. 6. Освещение — 42 фонаря, половина не горит. 7. Дороги — мощение только Соборная и часть Торговой. Остальное — грязь. 8. Гостиный двор — 8 из 40 лавок пустуют. Торговля вялая.

Бюджет на всё: 3 000 ₽ свободных. Читай — ни на что.

Я смотрел на этот список и думал: в Нижнеярске, когда на стол мэра ложился подобный список — а он ложился регулярно, потому что инфраструктура четырёхсоттысячного города гнила не хуже уездного, — мы созывали совещание, приглашали подрядчиков, запрашивали бюджет из области и федерации, открывали конкурс, формировали комиссию. Здесь ничего этого нет. Есть я. Есть Сычёв с его папками. Есть три тысячи рублей. И есть время — месяц до паводка.

Весёлым будет этот месяц. Определённо весёлым.

Аграфена Тихоновна Хлудова пришла восьмого марта — без предупреждения, как приходят люди, которые считают предупреждение признаком слабости.

Я сидел в гостиной — читал «Торговый устав», делая пометки карандашом, — когда в дверях появился Прохор с выражением лица, которое я уже научился расшифровывать как «неприятный визит».

— Аграфена Тихоновна пожаловали-с.

За его спиной уже стояла старуха — маленькая, сухая, прямая, как палка, в чёрном платье и чёрном платке. Вечный траур — по мужу, умершему в семьдесят третьем, по дочери, умершей в семьдесят девятом, и, вероятно, по всему миру, который её не устраивал. Лицо — морщинистое, острое, с тёмными глазами, которые смотрели так, как смотрят люди, привыкшие видеть насквозь. Руки — маленькие, морщинистые, но я видел — пальцы крепкие, сильные.