Мельников — подрядчик, человек Гордеева, мещанин с капиталом, без права голоса, но допущенный по особому приглашению как «лицо, заинтересованное в обсуждении вопросов городского хозяйства», — сидел через два места от Гордеева, и вид у него был… я бы сказал, у него был вид человека, которому через час предстоит публичная казнь и который ещё надеется, что это шутка. Долговязый, с залысинами, нервные руки потирали друг друга — справа налево, слева направо, — и эти руки не останавливались ни на минуту.

Морозкин — Савва Парфёнович — сидел справа, у окна, прямой и тихий, в скромном тёмном кафтане. Голубые глаза смотрели спокойно, ни на кого конкретно. Старообрядческое лицо: ничего не выражает, ничего не выдаёт, и при этом внутри идёт работа — расчёт, оценка, решение. Я поймал его взгляд один раз — он чуть наклонил голову. Не «привет» и не «союз». Просто — «я здесь, я смотрю».

Лозинский — аптекарь — сидел во втором ряду, в пенсне, с той же ровной улыбкой, которую я видел у Гордеева за картами. Себе на уме. Непредсказуем.

Отец Серафим — приглашённый как почётный гость, без права голоса, — сидел в стороне, у стены, в чёрной рясе, со сложенными на коленях руками. Большой, тяжёлый, неподвижный. Серебряный крест на груди отражал свет из окна. Он не смотрел ни на кого — он слушал. Просто присутствие Серафима меняло атмосферу: это было не светское собрание, а — собрание, на котором есть свидетель Бога.

Сычёв — за отдельным столиком у моего места, с протоколом, пером и чернильницей. Готов.

Я встал.

— Господа гласные! — Я говорил громко — ораторскую дикцию я отрабатывал десять лет в Нижнеярске, и она пригодилась здесь как нигде. — Благодарю вас за то, что откликнулись на экстренный созыв. Вопрос, ради которого я просил вас собраться, не терпит отлагательства. Я говорю о состоянии дамбы нижнего города.

Тишина. Я видел, как на лицах появляются разные выражения: на одних — настороженное внимание, на других — скука, на третьих — открытая скептическая усмешка. Гордеев смотрел в стол. Мельников смотрел на Гордеева. Морозкин смотрел на меня.

— Дамба нижнего города, — продолжил я, — построена в тысяча восемьсот шестьдесят первом году. Двадцать лет назад. Последний капитальный ремонт — в семьдесят четвёртом. С тех пор — мелкие подсыпки, не более. Длина дамбы — двести сажен. Высота — два аршина. Состояние, согласно ведомости, представленной городским десятником Потаповым, — аварийное.

Я поднял со стола ведомость — толстую папку. Положил обратно.

— Я лично осматривал дамбу шесть дней назад. Вместе с земским врачом Карлом Ивановичем Вебером и десятником Потаповым. Брёвна нижнего ряда — гнилые насквозь. Я могу продемонстрировать: нож входит в эти брёвна на длину клинка без усилия. Среднего ряда — повреждены. Верхний — держится только потому, что нижние слои земли удерживают давление воды.