— И тут ты меня снова провел, гордись. Тех, кто обманул меня аж дважды, можно по пальцам одной руки пересчитать. А тех, кто после этого прожил долгую и счастливую жизнь — и считать не надо. Потому что нет их, не зажились они на белом свете.
Она аккуратно окунула губы в вино. Хотя я бы, наверное, предпочел бы все же вампиршу. Та была бы не такая… мерзкая…
— А ты… у тебя это получилось четыре, четыре раза! Третий — когда ты у меня Тувалкаина похитил. Не знаю, как про него узнал, но ты мне все расскажешь, и про это и про то, где сейчас старый змей прячется. Четвертый — когда Люту мою изгнал. Это ж ты, точно ты это сделал! Люта того, выслеживала, кто меня…
Боярыня пошла красными пятнами.
— Кто меня… кто меня… Да еще и всему городу об этом… наврал!
— Это не я, — буркнул я. Нет, честно, за сплетни о боярыне, хотя я к ним, вернее, к их распространению, не имел ни малейшего отношения, мне было стыдно. Немножко.
— Чтооо?! — Морозова зашипела, как будто у нее в роду были не бояре, а анаконды, — Не ты?! Это не ты… МЕНЯ?!
— Вас — я. По всему городу — не я.
Боярыня замолчала. Я даже снова поднял голову, чтобы посмотреть, чего она там притихла. Морозова, наклонив голову, внимательно меня рассматривала. Как какого-то редкостного гада, приползшего к ней в спальню.
— Ну хорошо, — неожиданно сказала она, — Тогда язык я тебе отрезать не буду. Только руки отрублю. Чтобы весь остаток жизни ты думал о том, кого не стоило трогать…
— И за какие места, — не удержался я.
— А, может, язык все же отрежу…
Она помолчала еще немного, пыхтя от возмущения, но постепенно успокаиваясь.
— Провел ты меня, да… — наконец продолжила она изливать накопившееся на душе, — Провел. Не подумала я, что ты можешь раньше меня прибыть, не подумала, что можешь англичашкой притвориться, не подумала, не подумала, не подумала…
Морозова, похоже, вошла в какой-то транс, потому что начала бормотать что-то совсем неразборчивое. Нет, не волшебный транс, а этот… как его… состояние аффекта, вот.
— Даже когда ты сам пришел ко мне и сам, САМ, подьячим назвался — и тогда не поняла! — взвизгнула она, я даже подпрыгнул, — Подумала только, что лицо знакомым кажется. В свой дом пустила, змея ползучего, гада подколодного! А ты… меня… ОПЯТЬ! Скоморох!!!
Она не выдержала, вскочила с кресла и пнула меня в грудь. Я чуть не завалился на спину. Эй, осторожнее, чуть все не испортила…
— Руки отрублю, — деловито принялась перечислять она, — язык вырежу и глаза выколю. Потому что ты меня больше никогда коснуться не сможешь и никогда, никогда, никогда не увидишь голой, голой, голой…