Сюр, конечно: посреди церкви, заваленной мертвыми стрельцами, сидит, привалившись к стене, молодой парнишка в кафтане и жует хлеб с мясом, запивая хмельным медом.
Так. Откат заглушили, пора бы и один вопросик решить…
«Вопросик» так и лежал на полу церкви, связанный по рукам и ногам. И что с этим «вопросиком» делать — я еще не решил…
Тетя Анфия, когда я собрал свою бригаду в углу и тихонько попросил совета, развела руками и сказала, что лично ей — все равно. Ровно так же пополам было и Клаве, она Морозову лично не знала и никаких чувств к ней не испытывала. Мурин, который вроде как должен был ненавидеть Морозовых ненавистью, наследованной отцом, пожал плечамии сказал, что боярин здесь — я, и что я решу, то он и сделает. Александр, напрягшийся было — одно дело, стрелять по напавшим на тебя и другое, хладнокровно решать жить связанной женщине или умереть — радостно воспользовался той же отмазкой. Аглашке было не до таких сложных вопросов — она смотрела на меня влюбленными глазами и, похоже, вообще не слышала, о чем я ее спросил. Дита предложила намазать боярыне нос медом и отпустить. На мой, согласитесь, логичный вопрос, который означал «Зачем?» а прозвучал как «А… э… на… уэ… а?», она ответила, что после этого боярыня будет всю жизнь жить в мучениях. Пытаясь понять, что это такое с ней сделали.
Я повернулся к молчащей Насте. Та стояла, прислонившись лопатками к стене, и задумчиво смотрела на Морозову. Единственная из всех нас, кто имел полное право на месть. Морозовы убили ее мать.
— Настя…?
Молчание. Напряженный взгляд, не отрывавшийся от Морозовой.
— Викеша… Я ведь хотела ее убить. Найти и убить. За маму… и вообще. Убить. Уничтожить. Порубить на куски, посыпать их солью и разбросать по полю. Мне даже снилось, как я ее убиваю. А сейчас… Я смотрю на нее…
Настя подняла на меня взгляд, полный слез:
— Я не могу. Она — гадина распоследняя, но не могу! Ну почемуууу?!
Мне уткнулись носом в грудь и зарыдали. Откуда-то сбоку возник Александр, недовольно пыхтящий, но не решающийся возразить против того, чтобы его… кхм… хозяин, да… успокаивал девушку, которая ему нравится. Осознав, как я при этом выгляжу — довольно мерзко, надо признать — я чуть не зарычал. И Александра я прекрасно понимаю, и Настю вот так просто оттолкнуть не могу, она мне тоже не чужая. И что делать — не знаю.
— Настя… — мой мастер-зеркальщик осторожно дотронулся до вздрагивающего от всхлипываний плеча. Настя настороженно замерла, — У меня отца убили. И дядю. И старшего брата. Тот англичашка, помнишь?
Настя тихо что-то прошептала мне в кафтан.