Ах, да.
— …тетя Анфия, Дита…
— Мне тоже не надо.
— Надо! Кто уснул?!
— Ну ладно…
— Тьфу, сбила. Итак: Александр, Настя, Аглаша, Клава… тьфу ты!
— Да ты не называй по именам. Просто Повелей и все.
Просто Повелей, Просто Повелей… Это, может, у бояр, которые с детства видят, как Повеления проходят, все просто, а у меня сейчас — первый раз, между прочим. Итак, сосредоточиться…
И тут я понял, что сосредоточаться мне и не надо вовсе. Я просто вдруг понял, что сейчас я — могу. Могу сказать — и мне подчинятся. Могу — Повелеть.
— Отныне и навсегда вы не подчиняетесь ничьим Повелениям, кроме моего!
Уф. Даже в жар бросило.
— И глаза такие — черные, прям как у настоящего боярина, — не удержалась от комментария Дита.
— Ну как? — повернулся я к Клаве, как к своему единственному специалисту по всякой боярской мути.
— Отлично, — хихикнула она, — Выглядело очень торжественно. Только «навсегда» — не получится. Такое Повеление дольше суток не продержится.
Ну вот, обломала весь кайф… Ладно, вернемся к нашим боярыням.
* * *
Морозова, поставленная на ноги, сплюнула на пол, чтобы избавиться от вкуса кожи во рту:
— Это кто ж такой ловкий ко мне со спины подкрался? Что за молодец?
А, ну да, она же не знает, что отец Азарий и Мурин — один человек.
— Ты же не думала, что я так просто попадусь к тебе в руки, без помощи в засаде?
В глазах боярыни мелькнуло что-то похожее на уважение:
— Ловок ты, Осетровский… Не зря столько лет прятался… На все случаи у тебя камушек за пазухой припасен…
Я промолчал в стиле «А то!», а потом проговорил:
— Теперь, боярыня Марфа, ты в моих руках, целиком и полностью. Надо решать, что с тобой делать…
На этих словах она как-то выпрямилась — хотя макушкой все равно мне еще до носа дотягивалась — стиснула зубы и сказала:
— Я в твоей воле. Можешь делать с моим телом всё, что захочешь. Только знай…
— Не нужно мне твое тело, — перебил я ее, с некоторым трудом отгоняя видение ее тела. Такого… белого… покорного… Викентий, собраться!
На лице боярыни промелькнули облегчение и какая-то… обида? Видимо, с одной стороны ей совершенно не хотелось подвергаться насилию, пусть она уже мысленно с этим смирилась, а с другой — как это?! Он меня не хочет?!
Я подошел к ней поближе и приблизил свое лицо к ее лицу. Заглянул прямо в глаза:
— Что ты там мне обещала, боярыня Марфа?
— Я? Обе… — тут она вспомнила.
— Руки отрезать. Глаза выколоть. Язык вырвать.
С лица Морозовой сошли краски. Никогда не видел, чтоб человек так быстро бледнел. По виску побежала капля пота. Но, что характерно — страха я не увидел. Вернее, она, конечно, боялась, но где-то там, в глубине души, надежно загнав свой страх в закрома, заперев его на замки.