Фотохудожник был таким же негласным сотрудником НКВД, что и Зотова.

К нему и направились.

Понятно, что идти пешком нельзя было, на помощь пришел вездесущий шофер Коля со своей трехтонкой. С автотранспортом в городской управе было не ахти, но Анна Петровна ухитрялась прокручивать данную тему регулярно.

— А вот как с твоим псом быть?.. — озабоченно сказала она.

«Хозяин, я ни звука не издам!» — воскликнул Рекс.

«Я знаю, — сказал я. — Да им не объяснишь. Про нашего кентавра только мы с тобой знаем, никому об этом не расскажешь».

«Ясно,» — принял Рекс.

И мы решили, что проверим заодно, как действует кентавр на расстоянии.

Оказалось, действует. Хотя связь слабеет. Но все же мы могли перекликаться и через несколько километров. Рекс мне сигналил, что дома все в порядке. Вернее, в подвале. Анна Петровна не рискнула оставлять пса в комнате. А в холодном подполе ему нормально.

Рекс это и подтвердил. Расстояние несколько ослабило связь, но держали мы ее уверенно.

«Все в порядке, хозяин, — отсылал он мне. — Не волнуйся».

Я отвечал, что не волнуюсь. И вправду не волновался, но не сказать, как трогала меня эта забота, каким живым теплом она проливалась в душу, и каким смыслом наполнялись расхожие слова о том, что собака — друг человека… Это звучало во мне совсем иначе, проникая в самую сокровенную глубь.

Мой единственный настоящий друг в этом враждебном мире — собака! Вот как так повернулась судьба? А вот так и повернулась. Нет, разумеется, мои боевые соратники, и в отряде, и в подполье — это те, без кого мне не выжить, кто вошел в мои жизнь и память навсегда. Но это все-таки другое.

Друг — это тот, с кем одна душа на двоих. Кто открыт тебе весь, без остатка. Как знать, может, это вообще возможно лишь у человека с псом… Может, и так. Но подумав об этом, я испытал такую тоску по оставленным мною в Загорье Крыловым, что сам поразился. Не было со мной этого раньше. А тут вдруг нахлынуло с необычайной силой.

Это, конечно, было неспроста, но зацикливаться было некогда. И я отложил эту мысль.

Мы были у фотографа. Это старый холостяк с чудачествами, живший уединенно. Кем он теперь, при немцах числился официально, работал ли по специальности — не знаю. Впрочем, к нему, как эстонцу, немцы должны были относиться куда лояльнее.

Ясно было лишь то, что наши с Зоей фотографии он сделал нелегально. Громоздким аппаратом на штативе, со стеклянными негативами, с гигантской выдержкой в несколько минут. В течение которых надо было сидеть не двигаясь, не моргая, пристально глядя в объектив.

— Когда, Карл Янович? — спросила Анна Петровна, когда процедура, наконец, закончилась.