Рекс все это сознавал. Но отпускать меня одного в опасное странствие ему не хотелось.

«Хозяин, — скулил он, — ну я хоть провожу тебя до лесной опушки…»

Договорились.

Еще сутки мы с Денисовым и Самсоновым поработали над легендой. Нашли они мне чудовищного вида и цвета старый сюртук, что ли — не знаю, как правильно назвать сие одеяние.

— На нищего похож… — ворчал старлей, критически глядя не меня.

— Ничего, ничего, — убеждал командир. — В самый раз. Сейчас все так ходят. Нарочно прибедняются. Если кто чуть получше одет — сразу подозрение вызывает. Нормально. Годится.

Кепка, штаны, сапоги сгодились мои собственные. За время партизанской жизни они приобрели примерно такой же нищебродский вид. Мешок типа «сидор» — но не армейский, а гражданский. Хлеб, кусок сала, пара картофелин. Бутылка с водой. Между прочим, все это раздобыто с немалым трудом. Хлеб Лукерья Тихоновна испекла — не жареная лепешка, а настоящая небольшая буханка, правда, испеченная из того, что оказалось под рукой. Но пойдет и она.

Нож, спички — тоже самый ходовой набор странника той поры. Единственный столовый прибор и единственный источник огня и света. В целом залегендирован. А всех частностей не предусмотришь.

Обсудили маршрут. Сто двадцать километров — не шутка для пешего странника. Да еще надо стараться не привлекать внимания. По карте наметили ориентиры. Решили, что идти придется обочинами, таясь. Но по возможности надо попроситься попутчиком на какую-нибудь подводу. Про машину и речи нет — такая роскошь будет недоступна.

Словом — я выходил в открытый космос. Неизведанный, опасный и непредсказуемый. И чувствовал азарт. Чем сложнее задача, тем сильней мне хочется ее решить. Сникать, ломаться, отступать — не в моих правилах. Вперед!

И на рассвете, ежась от холода, я вышел путь, экипированный под деревенского паренька. Провожал меня Михалыч, который в отсутствие Игната Кузьмича остался лучшим нашим лесовиком. При том, что Кузьмичу, конечно, уступал.

Ну и Рекс. Как договаривались. В условиях расставания пес ментально превратился в малолетнего ребенка. Я, признаться, этого не ожидал.

«Хозяин… — все причитал он, — ты поскорее возвращайся. Ладно?..»

«Обязательно, — я старался говорить как можно искреннее и бодрее, соображая, что ирония, насмешка — это не то, что зайдет в собачью голову. — Ты, главное, не грусти. Нам грустить нельзя!»

«Понимаю. Но все равно грустно».

Черт его знает как, но Михалыч словно заглянул в Рексову душу.

— А пес-то твой… — глубокомысленно промолвил он, косясь на него, — как будто разлуку чует. Прямо как человек, паразит!