Солдаты были готовы превратиться в берсерков. Столько смертей вокруг! Столько боли! Позабыв про боевой клич «Ура!» сорок смертников молча бросились вперед. Позади бежал Осипов, одной рукой прижимая к груди, как ребенка, гранату, а в другой неся горящий фитиль. Иеромонах Маркел[3] крестил спины уходящих на смерть.

Горцы дрогнули. Откатились. Пробравшиеся в погреб и уже выносившие драгоценный порох были тут же подняты на штыки. Осипов, срывая пластырь с гранаты, скользнул вниз по ступенькам, мокрым от крови.

Что им двигало, когда он вызвался добровольцем? Отчего солдат готов был обречь себя на славную смерть? Никто не мог дать ответа. Слишком личное, слишком что-то потаенное в душе бросает человека на вражескую амбразуру или побуждает, как Скарятина, ждать с пистолетом в руке ужасного конца в корабельном пороховом погребе. Но это мгновения, минуты, час. Архип Осипов ждал своей очереди почти неделю. И не дрогнул. До самого конца остался верным клятве.

— Пора, братцы! Кто живой выйдет, помни мое дело!

Убедившись, что взрывник доставлен, оставшиеся в живых тенгинцы бросились обратно к баррикаде. Еще не все успели перебраться на другую сторону, как раздался страшный взрыв.

(неосуществленный проект памятника Архипу Осипову и штабс-капитану Лико)

Коста. Михайловское укрепление, 22 марта 1840 года.

Идея самоподрыва форта зародилась в умах армейских офицеров после общения с моряками в июне 1838 года. Много разговоров ходило о несостоявшемся подвиге брига «Меркурий», о его капитане Казарском и о моем знакомце, Скарятине, простоявшим в крюйт-камере во время неравного боя с турками. И вот пришло время и у армии вписать в свою летопись яркий пример отчаянного самопожертвования. Был не просто уничтожен порох, чтобы не достался врагу. Погибли все, кто был рядом — и русские, и черкесы. Уцелеть в таком аду было невозможно.

Но форт не бриг. Кто-то обязательно должен был выжить. Я бросился к крепости, выбросив все посторонние мысли из головы. Лишь повторял про себя: «Спасти! Спасти!»

Навстречу двигался поток черкесов. Кто-то радостно скалился, подталкивая нагруженного мародеркой пленного. Кто-то нес раненых и убитых товарищей. Таких было куда больше. Взрыв поразил сотни, если не тысячи. Слишком много жаждавших крови и добычи набилось в узкое пространство за валами. Вот они и поплатились[4].

Дорогой ценой достались черкесам жалкие крохи, найденные в крепости. Ни пороха, ни продуктов. Солдатские и офицерские пожитки, заклепанные пушки, военная амуниция — та, которую не покорежило взрывом. Ров был доверху завален телами убитых картечью и пулями. Перебраться через него не составило труда.