Я целенаправленно двигался в дальнюю часть крепости. Если кто-то и уцелел, то только там. Госпиталь жарко пылал. Криков не было. Внутри уже все погибли. Смрад от горелой человеческой плоти смешивался с удушливой кислой пороховой и дымной вонью. Пришлось замотать нижнюю половину лица башлыком, чтобы хоть как-то дышать. Ничего не видно. В воздухе кружил пепел, какие-то горящие обрывки бумаги от пыжей и клочки парусиновых палаток. Двигался на ощупь, то и дело спотыкаясь о трупы и обломки кирпичей и брусьев.

Добрался до баррикады, обогнув глубокую воронку на месте порохового погреба. Спи спокойно, рядовой Осипов! Ты сделал, что обещал![5]

— Вася! — позвал я громко, уже особо не скрываясь. — Игнат! Коля Лико!

Взрыв снес баррикаду. Разбросал ее на всем узком пространстве у Морской батареи. Орудие отбросило почти к самому брустверу. Офицерские флигели сложились как карточные домики. В этой мешанине из обломков и тел в форме Тенгинского полка было трудно что-то разглядеть. У многих отброшенных взрывом солдат почему-то не хватало одного-двух сапог.

Васи не было, как и штабс-капитана. Отыскался лишь Игнашка. Казак лежал на спине. Из груди торчала здоровенная щепа, пробившая его насквозь, как копье. Его мертвые широко раскрытые потухшие глаза невидяще смотрели в небо. На утреннюю звезду, еще заметную в прозрачной голубизне.

Мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы раскопать и откатить его тело. Под ним сыскался унтер-офицер Девяткин, державший за руку бездыханного мертвенно бледного Николая Лико[6]. Вася был без сознания, но пульс прощупывался.

Я закашлялся. Дым добрался до горла и вызвал болезненный спазм. Башлык не помогал. Я развязал его. Концы повисли вдоль груди.

Изредка меня окликали какие-то черкесы, рыскавшие в поисках поживы.

— Проклятое место! Никто сюда не придет жить! — сказал мне незнакомый шапсуг. — Тебе помочь вытащить товарища?

Предложивший помощь принял Васю за горца из-за его кавказского наряда.

— Сам справлюсь! — хрипло ответил я и потормошил унтера Девяткина. — Ну же, дружище, очнись!

Черкес удалился, бормоча ругательства, потому что решил, что я хочу ограбить тела. Мы остались с не отвечавшим Васей одни на Морской батарее. Я пытался быстро сообразить, как действовать дальше.

— Зелим-бей! — вдруг окликнул меня женский голос, в котором звучали радость и торжество.

Из грязно-серого облака над крепостью, никак не желавшего развеяться, вынырнула белая лошадь. На ней восседала счастливая и гордая Коченисса. Она объезжала взятую крепость, чтобы насладиться плодами своей мести. Месть удалась. Словно торт получила на праздник. И как вишенка на этом кровавом торте, проклятый Зелим-бей собственной персоной.