— Они памятники сносят, — неожиданно выдал в ответ.

— В смысле⁈

— В прямом. Сносят памятники всем русским. Называют это декоммунизацией.

Коста никак не мог справиться с волнением. Так и смотрел ошарашенный.

— Пушкину… — пожал плечами Вася.

— Пушкину⁈ Александра Сергеевича в коммунисты записали? — Коста чуть ли не заорал. — Да, ё… твою мать!

Коста несколько раз глубоко вздохнул, успокоился.

— Вот скажи мне, Вася: что это за люди, которые способны снести памятник Пушкину, а? И можно ли говорить о том, что с ними нужно церемониться?

Вася молчал.

— Нет. Нет. На хер закрывать проект! На хер! И все ж война… Между своими… В голове не укладывается.

— Там же, в этом государстве 404, больше русских, чем так называемых укров. Эх, это Гражданская война. Все, как после 17-го года, — печально признался Вася.

Помолчали.

— Ладно! Всегда психую, как о таком услышу. Ну их! Ты расскажи еще что-нибудь.

— Даже не знаю. Ты спрашивай. — предложил Вася.

Дальше почти час Вася отвечал на вопросы Косты. Не на все мог дать полные ответы, конечно. Но старался. Даже напрягся, стараясь вспоминать, когда Коста пошел расспрашивать про кино, новые фильмы. Но и Коста понял, что в одной из его любимейших областей Вася совсем не знаток. Быстро отстал. По правде, Вася и без кино изрядно взмок. Даже не смог припомнить, когда в своей жизни он столько говорил. Коста и это понял. Взяли передышку. Заговорили о насущном и важном.

— Ты в своем теле сюда попал? — спросил Коста.

— Конечно! — удивился Вася. — Что за вопрос? А ты что, не в своем?

— Нет, — улыбнулся Коста. — В 2003, в том мире я был Спиридоном Позовым. А Коста Варвакис — мой прапрадед.

— Ни хрена себе!

— Да, да!

— Так ты, значит, знаешь…?

— Когда умру?

— Да.

— Знаю, — Коста ответил буднично. — Точнее, погибну. В 53-м. В октябре.

— Через тринадцать лет получается.

— Ну, да.

— И что же… — Вася замялся.

— Нет, Вася, думаю это так не работает. Если ты о том, что я могу всех посылать и с голыми руками на толпу врагов идти.

— Да, об этом.

— Нет. Сам же знаешь: на Бога надейся…

— И на Тамаре Георгиевне не побоялись жениться?

— А ты бы, встретив такую, как Тамара…

— Без раздумий!

— Ну, вот! — Коста улыбнулся. — И все нас поймут. Пусть тринадцать лет нам осталось, зато все наши! Тома — такая зараза, что никто бы не устоял. Забавно.

— Что?

— Ты не первый, кто меня спросил о женитьбе.

— Кто первый?

— Лермонтов. Михаил Юрьевич.

— Ты ему открылся⁈

— Да. Подумал, что ему можно.

— И как?

— Все нормально. У него своя Вселенная. Он понял. Немного был напуган, конечно. Но — справился.

— Чудны дела твои, Господи! — вздохнул Вася. — Подумать только: Лермонтов…