— Нет!

— Да ты понимаешь, что, если это так и было, то доложат Императору о подвиге Архипа? Тут дело государственное, понимать должно! Не бывало такого на Руси, чтоб гарнизон себя подорвал, чтобы врагов на тот свет отправить!

— И хорошо! И правильно! Пусть доложат! Пусть вся Россия о нем узнает! Заслужил! Вот он как раз — настоящий герой!

— Так это, если не врешь!

— Крест несите и Библию. Поцелую, поклянусь! А там — хоть вешайте! Но Архип Осипов это сделал!

Бакланов задумался. Потом хмыкнул.

— Вешать погодим. Проверим. Гриша! — крикнул он в сторону двери.

Вошел Гриша, солдат с чувством юмора.

— Заводи второго. А ты, — обратился в Васе, — иди пока, там подожди.

Вася вышел на солнышко. Осознал, что сил практически у него не осталось. Сполз по стенке. Сел на землю. Закрыл глаза.

— Слышь, ты, — его окликнул Гриша.

— Что?

— Точно не врал про Осипова?

— Про такое можно врать, Гриша?

— Ну, да. Про такое — нельзя. Царствие ему небесное! — Гриша перекрестился. — Настоящий русский солдат!

Вася не прислушивался к тому, что в это время происходило в камере. Слышал, конечно, громкий голос Бакланова и дрожащий голос настоящего. Но не вслушивался. Совсем обессилел.

С настоящим Бакланов разобрался чуть ли не за десять минут. Гриша завел Васю обратно в камеру.

— Ждите! — предупредил Бакланов. — Пошлем запросы. Там и разберемся.

И вышел скорым шагом.

Вася теперь уже лег. Ничего ему не хотелось. А уж тем более о чем-то говорить с настоящим Девяткиным. А того так и подмывало. Не удержался. Подскочил к Васе. Наклонился. Брызгая слюной, торопливо заговорил.

— Они разберутся. Разберутся! Я — Девяткин! А ты не только мое имя украл! Ты жизнь мою украл! Жизнь!

Что-то еще говорил, уже скуля. Вася не отвечал. Задумался о настоящем Девяткине: как же он дошел до такого? Просто струсил в какой-то момент. Испугался. И принял такое решение, которое и довело его до такого состояния. И, вроде бы, решение понятное: он хотел жить. Жить! Не задумывался в ту секунду, когда принимал решение, что жить останется, а вот все остальные человеческие качества уже безвозвратно потеряет. Дезертир! Не понимал, что дальше все его усилия будут направлены только на одно: выжить. И не имело уже для него значения, что за жизнь его ждала в таком случае, как ему придется расплачиваться за такой, вроде бы, естественный выбор. Не имело. Значение для него теперь имело только одно: проснуться утром живым и лечь спать вечером живым. И не важно, что, может, спишь ты при этом в грязной яме, что на тебя сверху мочатся, что питаешься объедками. Зато — живой. Прожил очередной день. Выжил в этот очередной день.