Их хор в этом случае уже напоминал песню сирен. Эта песня проникала в меня, завладевала мной так же, как и завладела попутчиками Одиссея. И я был уже на грани. Я не затыкал уши, не привязывал себя к мачте. Я хотел! Хотел прислушаться к сиренам, отдаться их сладким голосам, похерить все, сесть на коня, сказать всем «адьос, амигос!» и умчаться! Скакать, не останавливаясь, срывая с себя военный мундир или сбрасывая черкеску, папаху, освобождаясь от пистолетов и кинжалов. А потом напялить цивильный костюм, ввалиться в родной дом, обнять жену и сказать: «Все, милая! Все! Я с тобой до конца! Никуда от тебя ни на шаг! Будем рожать детей, женим Бахадура! Будем ездить в гости к сестре! Так. И только так! И я больше не то что на день, я на час, на минуту тебя не оставлю одну. Я все время буду рядом!» Как же мне хотелось так поступить!
И какую же злость я испытывал в эту секунду, когда понимал, что все равно я так не поступлю. Не смогу. Жену, Бахадура, Микри и сестру водоворот утягивал на дно, скрывая их от меня. Сирены замолкали. Я чертыхался, матерился на судьбу, на то, что оказался так повязан своим, мне до сих пор до конца неведомым долгом и обязательствами. Тем, что я до сих пор не мог понять — зачем меня сюда забросило, и верно ли я понимаю свое предназначение? Надо ли было мне так во все это вживаться? И вжиться так, что теперь не получится отодрать себя от этого времени и событий. А, если и получится, то только вместе с кожей и с потерей всей крови. Не возомнил ли я чего ненужного? Не взвалил ли на себя ношу, которую не смог бы вынести ни при каких условиях? Может, все было гораздо проще? Шутка Господа. И меня сюда направили, как обычного туриста. Чтобы поглазеть. Получить удовольствие, чувствуя себя избранным, прокатившимся на машине времени. И только. А я шутки не распознал. Воспринял все всерьез. Господь присвистнул: «Ну, ты даешь! Хочешь так? Ладно, — пожал плечами. — Твой выбор. Хотя, я имел в виду совсем другое! Но раз ты настаиваешь. Но только теперь уговор: иди до конца! Или, как ты любишь говорить, назвался груздем — полезай. Новый контракт!»
И уже поздно к нему обращаться, бить себя по голове, оправдываться, просить вернуть первоначальный. Действительно — назвался. Теперь — только до конца! Иначе — никак. Никак!
В водоворот откуда-то сверху, подняв брызги, сверзился Вася. Долго отплевывался.
— Никак, Константин Спиридонович, — сказал, шмыгнув носом. — Так-то и я мог уйти на покой. А ты меня отправил дальше колесить по этому миру. А сам хочешь на покой⁈ Не, не пойдет! Не по-пацански это!