Старики сердито заворчали. Быстро обменялись репликами на неизвестном мне языке.

— Ты не в том положении, чтобы нам угрожать! — зло бросил мне один, сверкая глазами.

— Я не угрожаю. Просто объяснил, что теперь будет.

— Не боишься?

— Смерти? Я в вашей власти.

— Хватит! — вмешался тот, кто заговорил со мной первым. — Давайте успокоимся. Тебе, урус, ничто не грозит под крышей моего дома. Мы собрались здесь, чтобы найти выход.

— Предлагаешь приползти к русским на коленях и просить пощады? — вскочил на ноги один из стариков. — Джамал арестован, старейшины пропали…

— Встану и на колени, если не останется иного! Старейшин задержали из-за вашего безрассудства!

— Где твоя гордость, кадий⁈ Пока подобные тебе тряслись от страха за стенами своих домов, мы убили 55 русских. Убьем еще больше!

— Если ты, Гази Мухаммад, продолжишь и далее подстрекать молодежь, от векового труда наших предков ничего не останется. Настоящий чиркеевец славен своей серьезностью и трудом на благо семьи, а не молодечеством. Постоянно устраивает свой быт, думая не только о себе, но и о потомстве. Что ты хочешь оставить нашим детям? Руины? Чтобы исчезли наши великолепные сады? Купальни? Мельницы? Хотите повторения 31-го года, когда русские разрушили пушками половину аула?[3]

Бурное обсуждение прервало появление хаккима. Он осмотрели мои раны. Покачал головой. Что-то спросил хозяина дома. Тот утвердительно кивнул.

— Мне сказали, ты знаешь турецкий, — обратился ко мне врач. — Пойдём в предназначенное тебе жилище. Сможешь подняться по лестнице?

— Постараюсь.

Я уважительно попрощался со стариками. Мы с врачом в сопровождении буйного Исы спустились вниз. Подошли к простой лестнице, приставленной к башке. Я полез наверх, сдерживаясь, чтобы не закричать. Хакким поднялся за мной. За ним карабкался Багил, держа в одной руке большой кувшин с водой и злобно ругаясь.

В пустом помещении среднего этажа башни было неуютно. Лишь охапки соломы на каменном полу. Лестница на верхние этажи была предусмотрительно убрана.

Хакким извлек пулю из моей руки. Посыпал обе раны каким-то порошком. Наложил повязки. Он удивительно был похож на кумыцкого доктора Чурукая, который лечил меня в кубанской станице.

«Не удивлюсь, если они родственники. Какая ирония судьбы — меня лечат только кумыки в независимости от того, кто меня ранил, черкес или лезгин».

В башню подняли прапорщика. Коля был без сознания. Хакким над ним поколдовал. Было видно, что обеспокоен.

— Время — лекарь, — грустно сказал. — Молодой. Да пошлет ему Аллах сил справиться с ранением.