Руфин быстро объяснил задачу. Никто сходу не отказался. Догоро даже загорелся:

— Кровь пустим аульцам?

— Как пойдет, — пожал плечами Вася. — Но думаю, без крови не обойдемся.

— Якши! — удовлетворённо кивнул салатаевец и прикрыл глаза.

— Нужно так нужно, — флегматично ответил Коркмас.

— Я с вами, — кивнул Игнашка и лихо закрутил ус.

Насчет него у Васи были кое-какие сомнения. Языка местного не знает. Столкнется в ауле с местными, придется ввязаться в бой. И широкая борода лопатой… Казацкая борода, у лезгин поаккуратней будет, крашенная и подровненная. Хотя, черт их знает, какая у чиркеевцев мода⁈ Скорее сам Вася был слабым звеном — без языка и с трехдневной щетиной.

«А, плевать! Ночью все кошки серы!»

— Меня с собой возьмешь? — азартно выдал Дорохов.

— Руфин Иванович! Побойся Бога! Кто отрядом будет командовать⁈

— Вечно так! Как жаркое дело, так Дорохов мимо, — притворно пожаловался Руфин. — Все кресты — Девяткину! Признайся, добыл славы в Ахульго? Ладно, не хмурься, это я для порядка спросил.

Ладно — не ладно, было видно, что горячая душа командира лихих налетов рвалась туда, где больше опасность.

«Отчаянный!» — с любовью подумал Вася.

— Как стемнеет, двинемся, — сказал тройке помощников.

Коста. Аул Чиркей, 10–11 сентября 1839 года.

Прапорщик Коля из моей роты был совсем плох. Его ранили несравнимо тяжелее, чем меня. Бедный парнишка бредил. Просил воды. Напоить его было нечем. Нас, притащив в аул, заперли в какой-то каменной халупе с голыми полами из плит с узкой бойницей под потолком вместо окна. Утрамбовали нас плотно, вывернув по дороге все карманы наизнанку. Плакали мои револьверы! В плен попало несколько десятков солдат. И постоянно приводили новых. Их до вечера отлавливали в кукурузных полях.

Все были растеряны и подавлены. Всё случилось слишком неожиданно и быстро. Вот рота шагает в гору, поспешая за бравым генералом. Вот стрельба. Все бегут. Короткий бой — и плен.

— Меня, пока от берега, волочили, успел насмотреться, — рассказывал кто-то из вновь прибывших. — Детишки сбежались. Шарят по солдатским сапогам. Абазы ищут у убиенных.

— Что с нами будет? — обеспокоено спросил меня унтер из второго взвода, перевязывая мне обе руки обрывками моей рубашки. Свою, грязную, он не решился использовать.

— Не знаю, — честно признался я. — Все очень непонятно. Чего они добиваются?

Руки болели. Одна прострелена навылет. В другую пуля попала на излете и застряла, ударившись в кость. Вытаскивать ее в окружающей антисанитарии я не позволил.

День тянулся медленно. Люди страдали от голода и жажды. К нам никто не заходил, ничего от нас не требовал. Что происходит вокруг аула? По крайней мере, пушечная стрельба давно затихла. Неужели нас бросили?