Пулло с раздражением отбросил бумагу за подписью графа Чернышева.

«Чтоб ты провалился!» — выругался он на второго после Государя начальника.

Военный министр информировал командира Куринского полка о будущих перестановках в войсках. Новость хорошая: на пополнение будут отправлены шесть рот из 6-го пехотного корпуса. Из трех полков — тарутинского, белевского и тульского. Новость убийственная: из состава полка следует выделить 40 унтер-офицеров, 12 музыкантов и 481 нижнего чина для укомплектования 12-го черноморского линейного батальона. Передвижки были запланированы на лето. На самую жаркую пору, в которую каждый год полным ходом шли боевые действия[1]

«Пропал полк! — с горечью подумал Пулло. — И я пропал!»

Он со всей очевидностью понимал, что радостные доклады Граббе в Петербург вскружили голову тамошнему руководству. Они там, видимо, решили, что Чечня и Дагестан превратились в Закавказский край. С покорным податным населением, готовым терпеть русских, платить налоги, вступать в ряды милиции и не роптать на шалости вороватых гражданских чиновников.

«Или завидуют нашим наградам и решили подставить ножку победителям?»

Мысль была вполне здравой. Лютой завистью разило от каждой строчки отброшенного письма. Из столицы Кавказ выглядел землей обетованной, где каждый командир полка делал себе за год состояние.

Делал! Еще как делал! Вознаграждал себя за годы лишений. Когда поручикам, капитанам, майорам и подполковникам приходилось продавать эполеты, чтобы иметь что-то к обеду. Вот полковники и отрывались! Могли продать, как сослуживец, слетевший с соседнего полка, все сукно, выделенное на целый полк, заявив, что затонул корабль с доставкой. Могли, как князь Дадиан, свой заводик винокуренный поставить в глуши. Могли и попроще… Например, фуражные деньги на подвижный состав. Овса полковые лошади не видали и в походах. Зачем? Сена кругом море. Из 60 рублей, выделявшихся на лошадь, полковнику оставалось не меньше полста. Опять же палатки… Когда их брали в поход? Чем шалаш плох? Но инструкции требовали менять палатки раз в полгода. А коль какой-то умник придумал получать с комиссариата за них деньгами, каждый походный лагерь лишь с одного батальона любому командиру полка давал более семи тысяч дохода. На больных выделялось 15–17 копеек, а в действительности выходило не больше трех. За последнюю экспедицию на госпитальной экономии выйдет не меньше десяти тысяч. Тысяч тридцать-пятьдесят в год сами падали в руки, и вот все это богатство взять и пустить по ветру⁈[2] По прихоти инспекторов военного департамента⁈