— Зовите ко мне Дорохова! Бегом! — приказал генерал денщикам.

Коста. Грозная-Владикавказ, конец сентября 1839 года.

Двигались на Назрань напрямик, вдоль Сунжи, через многочисленные селения надтеречных чеченцев и карабулаков. Река значительно измельчала. Несколько раз переходили ее вброд. Вокруг, куда ни кинь взгляд, убранные поля и многочисленные стада. Во влажный воздух поднимались многочисленные дымы в аулах с добротными домами. Левее, до самых хребтов, плотно окутанных облаками, простирались бесконечные зеленые леса, составленные из древесных гигантов.

— Богато живут надтеречные, — заметил я. — Кто бы мог подумать, что чеченцы превратились в землепашцев.

Милютин блеснул знаниями:

— Много лет назад верным нам офицерам-туземцам[3] выделили землю с условием принимать горцев, желающих мирной жизни. Вменили им в обязанность защищать Терек от набегов. Люди все идут и идут. Уже земли не хватает.

— За Сунжей в лесах аулы тоже не бедствуют. На древесине процветают. Плоты отправляют со строевым лесом к Каспию. Все виноградники вдоль Терека обустроены с помощью местного леса — и подпорки для лозы, и материал для бочек, — добавил офицер-конвоец.

— Выходит, можем с горцами жить в мире? Взаимовыгодная торговля куда лучше войны.

Все согласно кивнули. Но по сторонам поглядывали. Набеговую систему горных чеченцев никто не отменял.

Милютин в силу молодости был оптимистом. Рассчитывал за сутки добраться до Назрани. Был бы он один, может, и добрался бы. Но с ребенком на руках? Пришлось ночевать в промежуточном пункте, у казацкого старшины. Его добрейшая жена расчувствовалась при виде уставшей Суммен-Вероники. Взяла на себя все хлопоты. Даже вымыла девочку и уложила спать в своей комнате.

Нам то было на руку. Платоша был совсем плох. Укачало с непривычки. Да и у меня руки разболелись.

— Отдыхайте, гости дорогие! — суетился вокруг нас хлебосольный хозяин.

Он не знал, как нам угодить. Для меня была вновь местная традиция привечать всех проезжавших по Линии путников. Кормить их, обихаживать их лошадей. Делиться новостями. И расспрашивать. Ахульго был у всех на устах. Приказы о подвигах и награждении героев зачитывались в войсках по всей России, даже в военных училищах.

Послушав наши рассказы, старшина загрустил.

— Горцев приструнили — оно так. А вот этак — дело плохо. Голову-то не срубили. А ну как Шамиль Иванович снова Чечню взбаламутит?

Его беспокойство передалось и нам. Утром мы недосчитались половины конвоя и серьезно напряглись. Чем ближе продвигались к Назрани, тем меньше оставалось наших азиатцев. Исчезали, как привидения. В глубоких сумерках, на подъезде к Назрани, обнаружили, что от всего конвоя осталось всего четверо карабулаков и два офицера. Да и те, смущаясь, просили их отпустить.