— Можешь и отрубить. Но, поверь, если бы знал, никогда бы не посмел.
— Знаю, Вася. Ты уже успокойся, — Игнат мягко хлопнул Васю по плечу. — Мы же с тобой столько пережили. Я, может, не долго пожил, но в людях разбираюсь. И гниль всегда смогу распознать. Ты — хороший человек. Настоящий. Да, неловко получилось. Но знаешь ведь, порядки у нас такие. По чести, уж лучше ты, чем какой-нибудь… Ну, ты понимаешь.
— Понимаю.
— И разве после всего, что мы с тобой вместе прошли… — Игнат опять усмехнулся. — Разве может между нами встать какая-то баба⁈ Пусть и моя жена. Что же мы тогда за человеки?
— Нет. Не может. И не встанет. Слово даю!
— Вот это разговор! Ну, давай, обнимемся. Раз промеж нас все так правильно!
Обнялись.
— Ты все равно прости меня, Игнат! Все равно, прости!
— Да сразу простил, Вася. Сам дойдешь? Или еще пройтись с тобой?
— Спасибо, Игнат. Дойду.
— Ну, давай!
Вася пошел. Игнат его опять окликнул.
— Вась!
— Да.
— А это у тебя что? — Игнат, улыбаясь, указал на сверток в руках Васи.
Вася вздохнул.
— Это холст. Глаша просила…
— Ну, и чего не отдал пишкеш[2]?
— Игнат! — Вася развел руками.
— Ладно! — Игнат рассмеялся. — Давай, передам! Вот ужо она возрадуется! Давно мечтала! А я не сподобился!
Коста. Тифлис-Манглис, октябрь 1839 года.
В середине месяца, аккурат к моему дню рождения 12-го октября, прибыл приказ из Петербурга о моем производстве в штабс-капитаны и награждении офицерским Георгием. Меня поздравили в корпусном штабе и нагрузили поручением — отправляться в Манглис, чтобы отвезти свои документы и доставить решение суда с личной пометкой Государя по делу князя Дадианова с обязательством донести его до личного состава полка. Еле отболтался и выговорил себе право выехать завтра.
Начальник штаба, генерал-майор крохотного росточка, немец по происхождению Павел Евстафьевич Коцебу таинственно намекнул:
— В полку не задерживайтесь. Документы отдали — и сразу назад. Есть серьезный разговор!
Я был в легком раздрае. Не от загадок от чванливого «фона». Когда праздновать свою «днюху»? Если следовать цифрам, то родился не 12-го, а на 12 дней раньше, то есть 30-го сентября[3] Но я так привык к 12-му числу, что не отказал себе в удовольствии. Да и обмыть новые звездочки на эполетах и славный крест на груди сам Бог велел!
Мика опять своим «указом», закрыл таверну пораньше. Тамара своим — запретила мне появляться в таверне раньше девяти вечера. Приставила Бахадура, чтобы я не нарушил её приказа. Я, обуреваемый любопытством, подступился к пирату с расспросами.
— Что они такое там готовят, что запретили мне появляться?