— Так! Своими глазами видели этих детей. Просили отдать, не отдали, — подтверждали муллы. — Жадный Пулло не остановится, пока не вгонит вас в нищету и не сделает своими рабами. Люди говорят, ружья, шашки и другое оружие у вас отнимут, а следом и свободу. И детей!

— Не бывать этому! — яростно кричали горцы в кунацких.

До конца их сытной, безопасной жизни оставались считанные месяцы.

Коста. Тифлис-Новороссийск, октябрь-ноябрь 1839 года.

«Громоздкая» репутация Коцебу, как просветили меня в полку, совершенно не вязалась с его ростом. Его за глаза прозвали «крошкой». Росту в нем было всего 138 сантиметров. Ему пришлось заменить стол своего предшественника, Вольховского. За старым он совершенно терялся, его просто не было видно.

Многие люди, уязвленные в размерах, обычно болезненно самолюбивы и агрессивны. За примером далеко ходить не нужно. Взять того же Наполеона. Как любил повторять один подобный типаж, некоронованный король ленинградской торговли 1980-х, «я маленький, но не игрушечный». Вот и Павел Евстафьевич был «неигрушечный», умел и почтения к себе добиться, и пистон вставить. Генерал-майор прятал свои эмоции за маской чистоплюя. Всегда выбритый, наглаженный, с неизменной змеиной улыбкой на тонких губах, он отталкивал от себя с первого взгляда. Служить с ним рядом не хотелось. Но куда деваться? Меня просто поставили перед фактом.

— Хан-Гирей, занимавшийся делами разведки, выбыл окончательно по состоянию здоровья. Его помощник, гвардии поручик Вревский вернулся в Петербург. Все донесения наших лазутчиков анализируют совершенно случайные люди. Порядка никакого, толку еще меньше. Мне нужен человек с вашим опытом. Ваше производство в штабс-капитаны как нельзя кстати. Можно вам теперь поручить самостоятельное направление работы.

— Ваше Превосходительство! Я совершенно растерян. Мне не доводилось с бумагами работать. Я же все время был в роли полевого агента…

— Чечню и Дагестан вам не доверю, вы там толком и не послужили. Зато знаете не понаслышке многих в Черкесии. Вам и карты в руки.

— А как же доклады? Составлять не обучен.

— Хм… Читал я ваши опусы. Не рапорты, а исторические романы, музей страстей человеческих господина Мериме. Хотя не вы один грешите склонностью к драматизму. Почитаешь донесения из отрядов — куда там французам! У меня служат не офицеры, а поклонники творчества моего батюшки и прочих романтиков[1], — апатично, без тени эмоции выдал генерал, сверля меня безжизненными, ничего не выражающими глазами.

Про отца Августа Коцебу меня также предупредили в полку. Якобы известный драматург[2] был убит спятившим студентом-националистом в Мангейме. По странному выверту сознания генерал продолжал привечать немцев, отдавая им предпочтение перед русскими. По крайней мере, так утверждали. Выбор моей персоны, греческой, а не из буршей, несколько опровергал сложившееся мнение.