Ене обводит взглядом времянку, смотрит на стол с видимым раздражением, а на меня — с холодом в глазах.
— Условия для детей плохие, — с брезгливостью бросает ене. — Они уже привыкли жить так?
— Привыкли. Когда они пойдут в школу, я сниму квартиру ближе к ней.
На самом деле в последний приезд Алихан сказал, что поможет с жильем, хотя я и говорила, что достаточно уже тех денег, которые он отправляет. Я понимаю, что по их алматинским меркам наша времянка для них неподходящая, но здесь две комнаты, кухня и дворик, отделенный от хозяйского.
— Когда они пойдут в школу, — цокает она. — А ты подумала, как ты соберешь их обоих в школу, где ты будешь их обучать?
— Я разберусь с этим сама.
— Вот видишь, ты всегда огрызалась, — недовольно фыркает она. — У тебя ни образования, ни связей, ни нормальной работы. Что ты сможешь дать моим внукам?
— Ваши внуки вас не интересовали, пока был жив Мухтар, — вспыхиваю я. — Вы не интересовались ими даже после его смерти, а теперь что?
— Теперь я вижу, в какие условия ты их загнала. Бедность! Грязь! — брезгливо выплевывает она и тут же меняется в лице.
— Я зарабатываю честным трудом, я смогу их поднять!
Губы женщины сужаются до бледной, почти прозрачной нитки. Она прикладывает ладонь к груди и выпаливает:
— Отдай их нам! Пусть они поедут со мной в Алматы. Алихан поможет. У них с женой нет детей, и они смогут воспитать сыновей Мухтара. Они дадут им все: лучшие школы, кружки, одежду, игрушки. Они их как своих воспитают.
В последние дни мне кажется, что наступившая в моей жизни черная полоса только чернеет и чернеет. Я не перестаю думать о словах свекрови о том, что детям будет лучше в Алматы, в полной семье кайнаги, где за четыре года так и не родились дети. Свою абысын, то есть жену Алихана, я толком не видела. На похороны Мухтара она приезжала и везде ходила с ене. Знаю только, что тоже алматинка — очень красивая, белолицая, стройная и высокая. Красавица Зарина.
Пока дети бегают с друзьями за калиткой, я сижу во дворе под яблоней и чиню их одежду. Как бы я ни отгоняла дурные мысли, они лезут и лезут в голову, вытесняя все светлое, что было за последние дни: рисунки детей, которые они принесли из сада, наши объятия, каждую ночь, когда, засыпая, они шепчут по очереди: «Анашым, я люблю тебя», или сегодняшнее воскресное утро, когда я напекла им блинчиков и они уплетали их за обе щеки.
И вдруг... шум со стороны калитки. Вбегает Омар — весь бледный, как мел, а глаза круглые, растерянные.
— Анашым, анашым! — кричит он сквозь слезы.
Я мигом поднимаюсь, все бросив, и бегу к нему.