— Что случилось, Омар? Где Арман?

— Арман... Арман... — задыхается. — Бежим, — берет меня за руку и ведет на улицу.

Мы пробегаем мимо трех домов, заворачиваем за угол, и мои глаза раскрываются от ужаса. За детскими спинами я сначала вижу маленькую босую ногу и наконец лицо Армана.

— Арман! — истошно кричу я, увидев лежащего на земле сына в окружении детей из округи. Его маленькую ножку проткнул насквозь кусок арматуры, и вокруг кровь... много крови.

— Анашым... — плачет он и бледнеет на моих глазах.

— Скорую вызовите! — ору я на всю улицу. — Пожалуйста, вызовите скорую!

Я дурниной кричу, прижимая к груди моего мальчика, и шепчу ему, что все будет хорошо, сейчас приедут врачи и помогут ему. Я боюсь поднимать его, чтобы железо не вошло глубже. Он уже не может говорить и как будто засыпает, но я громко прошу его не закрывать глаза, не уходить, бороться...

В этот момент я молюсь не только Аллаху, но и всем богам на земле. Он сейчас такой маленький, такой хрупкий, как в те дни, когда я их обоих держала на руках и убаюкивала.

Со дворов выбегают соседи, кто-то говорит, что скорая уже едет, кто-то ворчит, что рано или поздно на эту арматуру кто-то должен был налететь, кто-то из мужчин спрашивает, как это случилось.

Детские голоса перебивают друг друга, пока один из мальчишек не говорит:

— Заман сказал Арману и Омару, что их мама «жалеп» (каз. — проститутка, распутница), потому что к ней мужчины приезжают.

— ...И Арман с ним подрался, — добавляет другой мальчишка. — Заман толкнул его, и он упал сюда.

— Мама, — зовет меня сын и замолкает, а я еще сильнее прижимаю его к груди и целую в лоб.

Я потеряла счет времени.

Кажется, прошла вечность, а на самом деле всего несколько часов. Я сижу на жестком пластиковом стуле в коридоре больницы, и мои глаза прикованы к одной точке. Где-то там, на другом этаже, лежит мой сын. Мой маленький Арман.

Операция закончилась. Мне сказали, что кусок арматуры извлекли, рану зашили, потерю крови восполнили. Но он еще не очнулся. Он в реанимации, и я не могу к нему зайти. Только сидеть здесь и ждать. Ждать, когда кто-нибудь выйдет и скажет: «Все хорошо. Он пришел в себя».

Я смотрю в одну точку на серой стене с трещинами и облупившейся штукатуркой. Мое тело онемело. Спина затекла, ноги как вата. Я даже не чувствую голода или жажды — только давящую боль внутри, которая разрастается и растекается по венам черными полосами.

Омара забрала к себе Раушан-тате. Когда я садилась в скорую вместе с Арманом, Омар так кричал, так рвался за мной, что у меня сердце разрывалось на куски. Я выскочила на секунду, обняла его мокрое от слез лицо и сказала: