Ерофей довёз до угла третьего переулка и остановился.

— Тут, Павел Андреич. Дальше в слободку лошадь-то не везёт — грязно ещё.

— Жди здесь. Я пешком.

Я пошёл по переулку — сам, без помощника. Семь домов от угла. Я считал по памяти. Четвёртый — пустой, заколочен. Пятый — жилой, из окна пахло варёной капустой. Шестой — хозяйка выбивала палкой мокрые одеяла, посмотрела на меня с тем настороженным любопытством, с каким смотрят на приличного человека в неприличном месте. Седьмой.

Дом вдовы Клюевой — маленький, в три окна, с серыми от времени наличниками, с низким крыльцом. Я постучал.

Открыла женщина — немолодая, лет пятидесяти, в тёмном платье и чистом переднике. Лицо — усталое, но приветливое.

— Вам кого?

— К Ивану Петровичу Козлову. По делу.

Она посмотрела на меня — с головы до ног. Сюртук хороший. Выражение лица — не базарное. Нищий бы не пошёл к Козлову «по делу» в таком сюртуке.

— Проходите, барин. Иван Петрович у себя. Только он… — она замялась, — он нынче… не совсем в себе. Выпил.

— Я знаю. Я подожду, если нужно.

— Проходите.

Она провела меня через тёмные сени в небольшую комнату — дверь слева от прихожей. Я остановился на пороге.

Комната была — беднее, чем я ожидал, а я готовил себя к бедности. Стол у окна — из неоструганных досок, с двумя пустыми бутылками. Кровать в углу — с продавленным матрасом, укрытая тряпьём. Табурет. Комод с одной ящик провалился внутрь. Икона Николая Чудотворца в углу — без лампады, потемневшая от дыма. И — запах: застоявшийся, кислый, водочный, смешанный с запахом немытого тела и сырого дерева.

На табурете сидел человек.

Ему было, я прикинул, лет пятьдесят — может, пятьдесят пять, но выглядел он на шестьдесят пять с лишним. Тощий, с неровной серо-рыжей бородой, с красным лицом и мутными глазами. Рубаха — грязная, когда-то белая. Штаны — засаленные. Ноги — босые. На полу — пустая рюмка.

Он посмотрел на меня. Пытался сосредоточить взгляд. Не смог.

— Чего изволите?

— Иван Петрович Козлов?

— Я. А вы кто?

Вдова, стоявшая за моей спиной в дверях, тактично отступила в сени. Я вошёл в комнату, закрыл за собой дверь. Козлов смотрел на меня всё так же — мутно, не узнавая.

— Иван Петрович, моя фамилия — Стрешнев.

Тишина. Потом — медленная, неторопливая работа мысли в красном лице: кто такой Стрешнев? Где я слышал? Что случилось? И — узнавание, постепенное, как туман, расползающийся в разные стороны, — пока на лице не проступил страх. Настоящий, трезвящий.

— С-с-стрешнев? — выговорил он. — Голова?

— Голова.

Он попытался встать. Не смог — повело в сторону. Сел обратно. Руки задрожали. Он схватил себя за локти, как будто пытался унять дрожь физически.