Звездный ветер. Вот почему он выбрал такое название своей семерке.
— Я тебя напугал? — глухо спросил Бешеный.
— Выглядишь жутко, — честно призналась я. — Но мне почему-то не страшно.
— Может потому, что я никогда не причиню тебе вреда, Загадка? — дрогнули в улыбке его красиво вылепленные губы. И я немедленно захотела их поцеловать! Вот же демон!
— Но я теперь понимаю, почему тебе дали такую кличку, Бешеный. Ты непредсказуем.
— Потому и выжил. — Он криво усмехнулся, поднялся и протянул руку мне, но его взгляд скользил по моим бедрам, груди, губам…
Я выдохнула, улыбнулась и сползла с постели, проигнорировав его раскрытую ладонь. Лучше нам не соприкасаться лишний раз, вожак.
— Спасибо за ужин, Арен. Наверное, наша с Мари комната уже готова?
Он опустил руку, отвернулся, и мне снова стало холодно.
— Гвен, ты можешь остаться. Я тебя не трону. Я дал клятву ректору, помнишь? Воздержаться от услуг мрийты Гвен на неделю.
Я кивнула.
Он возвел глаза к высоким сводам спальни. На меня даже не смотрел, потому я вынуждена была произнести:
— Конечно, помню.
— Но ты никаких клятв не давала, Загадка. — И его потемневший взгляд опустился на меня, пронзив, словно молнией.
В горле резко пересохло. На что он намекает? Что ему моего «спасибо» мало? Я могу два раза сказать «спасибо». Даже три!
— Я не буду спать в твоей постели, Арен. Но… за предложение спасибо. И…
Я сама протянула руку и коснулась его шеи в том месте, где мощно билась артерия. Опасное прикосновение. Зверь подпускает так близко только когда доверяет. Слегка нажала длинным ногтем… Тхет не шевельнулся, так же смотрел мне в глаза непроницаемым темным взглядом.
Моя ладонь скользнула выше, коснулась гладко выбритой щеки, провела по острым скулам. А потом я привстала на цыпочки и прильнула к губам Арена. Неожиданно сухим, твердым и горячим, как нагретый солнцем камень.
Моему зверьку так понравилось прикосновение, что захотелось большего. Скользнуть языком между губ тхета, почувствовать его ближе, плотнее, втянуть в себя…
Проще целоваться с мраморной статуей!
Он не отвечал, но и не отталкивал. Его мышцы стали каменными, а дыхание прерывистым. Он склонил голову, чтобы мне было удобнее, закрыл глаза и убрал руки за свою спину. Он просто позволял себя исследовать губами и языком, но сам строго соблюдал клятву, данную ректору: не прикасаться к мрийте.
Он и не прикасался.
И почему-то этот диссонанс, эта его податливость и твердость (во всех смыслах! Я чувствовала!) заводили сильнее, чем его недавние объятия!
Я опомнилась, когда обнаружила себя в кровати полураздетой, сидящей верхом на чреслах возбужденного мужчины и откровенно трущейся о его выпуклость в полурасстегнутых штанах.