А дальше в действие вступил журналистский принцип, каковой вовсе не был изобретением России 21 века: «Услышать краем уха, понять краем мозга, остальное — придумать». Вся сенсация с погибшим господином Корнейчуковым была высосана из кончика обгрызанного пера каким-то щелкопером, а остальные газеты уже понесли, не разбираясь. Чуковский, лежавший дома в бинтах, как кокон шелкопряда, уже притомился объяснять своим знакомым, что жив, здоров и прекрасно себя… кха-кха… чувствует.
Даже несмотря на то, что о том, что он выжил, Чуковский рассказал немногим.
Видимо, где-то далеко в душе у будущего дедушки Корнея пряталась авантюристская или, вернее, детективная жилка. Не зря же он так яростно критиковал именно бульварные детективы, чувствуя, что во всех этих натах пинкертонах безвозвратно теряется ига интеллекта.
Он решил сам расследовать собственное убийство.
На мысль о том, что его убийца — не просто какой-то левый грабитель, что в этом покушении явственно присутствует какая-то загадка, его навело, во-первых, то, что он стал не первой жертвой «русского Потрошителя», первой стал капитан Мациевич. Убийца, который целенаправленно охотится за известными личностями — это не просто убийца.
А во-вторых — слова этого самого убийцы.
Упав на землю после удара в спину и пытаясь подняться, Чуковский отчетливо услышал загадочные слова того, кто спокойно наблюдал за тем, как вместе с кровью на промерзлую землю вытекает кровь журналиста.
— Не станет. Не станет.
Глава 4
Впрочем, нет. Если вы лежите на промерзлой земле, истекая кровью, последнее, над чем вы задумаетесь, это странность слов вашего убийцы (а вот Чуковский именно в этот момент и задумался, железный человек, куда там Тони Старку), и уж точно вам в голову не придет устраивать самочинное расследование.
Так что Николай Эммануилович рассказал все, что знал, полицейским, да и остался отлеживаться дома, предвкушая, как он посмеется над своими коллегами, раздувшими его «смерть», да негромко шипя, когда приходилось переворачиваться с живота на бок. О том, чтобы полежать на спине — о чем Чуковский уже начинал тихо мечтать — и речи не шло: в дальнейшем, в общении с Лазаревичем, он, хоть и не стал показывать шрам — все же времена не настолько раскрепощенные, чтобы мужчина раздевался перед полузнакомым — но по описанию там была распорота ножом чуть ли не половина спины.
Итак, лежит себе господин Корнейчуков дома, полеживает, обдумывает, конечно, что это было такое и зачем какому-то сумасшедшему убийце на него нападать, как вдруг это самое нападение внезапно перестает быть самым странным событием в жизни журналиста.