Лазаревич взял бумаги. На первом листе мелким торопливым почерком было написано стихотворение:
Погулять пошла Танюша
Свою куклу побаюкать…
Дальше очень узнаваемым чуковским слогом рассказывалась история этой самой озорной и шкодливой девочки, чем-то напомнившей Руслану Машу из мультфильма. Наверное, своим неиссякаемым оптимизмом: даже влипнув в неприятности или, например, объевшись вареньем, от которого заболели зубы, она не унывала, а бодро скакала к следующему приключению. Отчего стишок был веселым и немного походил на пародии на занудные нравоучительные истории, популярные в это время: в них дитя, угодившее в неприятности из-за собственных поступков, непременно должно было пострадать для того, чтобы в конце истории сделать вывод «Больше я так делать не буду». В стишке Чуковского мораль «Не унывай, но на своих ошибках учись» тоже присутствовала, но совершенно ненавязчиво.
Хороший стишок.
Руслан его раньше никогда не видел.
— Я его сам написал, — непонятно пояснил Чуковский.
— Я понял, — не совсем понял Руслан.
— Нет, я несколько другое имел в виду. Юлия Николаевна принесла мои стихи, другие, из будущего. Они… хорошие, но… Они не мои. У меня нет дочки Мурочки, которая в некоторых из них упоминается, многие вещи в них… Их написал другой я. Проживший другую жизнь. Я не могу издавать их под собственным именем. Это не мои стихи.
— Николай Эммануилович…
— Нет-нет, этот вопрос мы обсуждали с вашей женой. Лишать детей счастья прочитать такие великолепные стихи только из-за моей совести — неправильно. Я их буду издавать, под псевдонимами, разными, чтобы их не связали с каким-то одним человеком… Но и не писать стихи я тоже не могу!
Руслан даже вздрогнул, настолько неожиданно разгорячился Чуковский.
— Я ведь вижу, что МОГУ, могу писать стихи! Больше того — я хочу это делать! Да прямо сейчас у меня в голове крутятся обрывки рифм и строк! И в то же самое время я не уверен — смогу ли я достичь своего собственного уровня, уровня себя будущего. Вот я и принес первую пробу пера, показать Юлии Николаевне…
Оба мужчины печально замолчали.
— Николай Эммануилович, я, конечно, не учитель, да и стихи мне никогда не нравились, но… Вот эта ваша проба пера… Это то, что нужно. Ритм, рифмы, сюжет — все это настолько ВАШЕ, что еще немного, и мне покажется, что я их знаю с самого детства.
И Лазаревич не соврал ни на букву.
Чуковский улыбнулся, чуть смущенно, как улыбается человек, чувствующий как у него за спиной вырастают крылья.
* * *
Наступила ночь. Вернее, наступили она уже давно, а сейчас на мягких лапках бесшумно подкралось время, которое натуры, не чуждые некоторой поэтичности, называют «время между волком и собакой». Время, когда темнота наиболее темна, время, когда все законопослушные люди крепко спят, время, когда творится все самое темное, скрытое, тайное…