— Мама пришла! — Соня радостно смеется и делает резкий рывок ко мне по коридору. Всего несколько быстрых шагов. Обычная детская радость.
Но для нас нормальная жизнь — это роскошь.
Я роняю сумку на грязный линолеум, потому что вижу, как на ходу улыбка сползает с лица дочери. Соня останавливается в метре от меня, вдруг тяжело опираясь ручкой о стену.
Она жадно, с присвистом хватает ртом воздух.
Ледяной, липкий ужас мгновенно парализует меня.
Носогубный треугольник Сони на глазах приобретает пугающий, синюшный оттенок. Кожа становится прозрачной.
— Сонечка, стой! Замри, маленькая! — я падаю перед ней на колени прямо в грязных сапогах, судорожно расстегивая воротник ее платьица. Мои руки трясутся, когда я нащупываю в кармане блистер с экстренным лекарством. — Дыши вместе со мной. Давай, доченька. Вдох. Выдох.
Я выдавливаю таблетку, кладу ей под язычок, обхватываю ее крошечное, вздрагивающее тельце и заставляю смотреть на меня. Внутри меня всё кричит и бьется в истерике, но я улыбаюсь.
Я не имею права пугать ее.
Каждый наш день — это хождение по минному полю.
Жизнь моего ребенка висит на тончайшем волоске, который может оборваться от простой пробежки по коридору.
Постепенно синева отступает. Дыхание Сони выравнивается, и она виновато утыкается носиком мне в плечо.
— Прости, мамочка. Я забыла, что мне нельзя бегать, — шепчет она, и от этого недетского извинения мне хочется выть.
— Всё хорошо, мой воробушек. Всё уже хорошо, — я целую ее в макушку, вдыхая запах детского шампуня, пытаясь унять дрожь в собственных руках.
Соня отстраняется и поднимает на меня глаза.
Она слегка хмурит брови — точно так же, как делал он, когда был чем-то недоволен. И смотрит на меня своими огромными, пронзительными темно-серыми глазами.
Меня словно бьет током.
Каждый раз, каждый чертов день это происходит.
Я безумно, до животной боли люблю свою дочь, но в ней живет тень мужчины, который нас уничтожил.
У Сони глаза Артёма.
Его взгляд.
Его мимика.
Это самая изощренная, самая жестокая пытка: прижимать к груди самое дорогое, что у тебя есть, и видеть в этом лице черты палача, который пять лет назад спокойно приговорил вас обеих к смерти ради своей идеальной карьеры.
Тетя Валя стоит в дверях, судорожно прижимая к груди выцветшее кухонное полотенце. Ее лицо пепельно-серое от испуга.
— Господи, Ника… — бормочет она дрожащими губами, глядя, как к Соне возвращается нормальный цвет лица. — Может, скорую, а?
— Не нужно скорую, теть Валь, — мой голос звучит глухо, хотя внутри всё еще вибрирует натянутой струной. Я поднимаюсь с колен и аккуратно беру Соню на руки. Она легкая, как пушинка. Слишком легкая для своих пяти лет. — Таблетка подействовала. Нам просто нужен покой.