Она сжимает его рукав так крепко, словно он её единственная опора во всем этом мире.
Она нашла защиту в нем!
Но не во мне, с которым мы делили постель, с которым жили долгие годы… а с ним!
Я чувствую как задыхаюсь от бессилия. А следом за этой волной поднимается черная удушающая ревность, которпая сжирает меня заживо.
Это моя женщина. Моя дочь.
Но прямо сейчас они обе отрезаны от меня стеной, которую выстроил этот ублюдок.
Максим даже не считает нужным больше смотреть на меня. Он поворачивает голову к Нике. Лед в его голосе, с которым он только что общался со мной, куда-то исчезает. Вместо него появляется теплота и забота.
— Пойдем, — мягко говорит он ей. Этот разительный контраст с силой бьет по моим нервам. — Тебе надо успокоиться, а потом я пущу тебя к Соне на пять минут.
Ника слабо кивает, она даже не смотрит в мою сторону.
Ратников аккуратно перехватывает её за плечо и уводит по коридору. Прямо у меня из-под носа.
Я делаю непроизвольный шаг вперед, чтобы вырвать её из его рук, но замираю.
«Если Ника зайдет в палату в слезах — у девочки будет фибрилляция».
Я не могу этого допустить, не могу устроить скандал, не могу приказать охране вышвырнуть его.
Я связан по рукам и ногам диагнозом собственной дочери.
Я остаюсь один в пустом коридоре реанимации.
Моя грудь тяжело вздымается. Ее запах медленно растворяется в запахе больничного антисептика.
Я проиграл.
Я только что вчистую проиграл эту битву. Все мои миллионы, мой статус, мое имя, моя гениальность, всё это разбилось о врачебную этику Ратникова и абсолютное доверие Ники к незнакомому мужчине.
Я смотрю им вслед, сжимая челюсти до такого скрежета, что начинает болеть голова и понимаю страшную вещь.
Ева
Каблуки вязнут в густом ворсе персидского ковра.
Туда. Сюда. Обратно.
Я сжимаю тяжелый хрустальный бокал так сильно, что острые грани впиваются в кожу.
Руки мелко трясутся, в глазах стоят слезы уязвленного самолюбия.
— Он не ночевал дома уже трое суток! — мой голос срывается на визг. — Он отстраняется от меня в клинике! Отменяет совместные совещания. Он просто помешан на этой нищенке и её больной девчонке!
Отец сидит в своем кожаном кресле, невозмутимо раскуривая сигару. Его ледяное спокойствие сейчас бесит меня еще больше. Я останавливаюсь посреди роскошного кабинета, задыхаясь от ярости.
— Папа, мы не можем просто так отступить! — Я с силой ставлю бокал на стол, так что янтарные брызги летят на полированное дерево. — Я не хочу потерять его! Слышишь?! Не хочу, чтобы мы потеряли всё, что годами выстраивали в этой клинике! Я не останусь на улице из-за какой-то подзаборной шлюхи!