Всё.
Мы внутри. Теперь пути назад у нас нет.
Врачи реанимобиля ввозят Соню в просторный, залитый холодным светом холл.
Я бросаюсь к сияющей мрамором стойке регистрации, на ходу вытряхивая из папки медицинские выписки, полис и копию направления. Мои руки трясутся так, что бумаги разлетаются по гладкому камню.
За стойкой сидит администратор. Идеально уложенные светлые волосы, надменный взгляд, дорогая униформа. Просто живая копия Евы. Еще одна холеная девочка, для которой чужая боль — это просто раздражающий шум.
Она неторопливо, брезгливо собирает мои бумаги своими пальцами с безупречным алым маникюром. Лениво стучит по клавиатуре, глядя в монитор.
Я задерживаю дыхание, молясь всем богам.
— Власова София? — её голос звучит скучающе и холодно. — А мы вас не ждем.
— Как не ждете? — я давлюсь воздухом. — Нас направил фонд «Сердца детям»! Экстренная квота! Девочка в критическом состоянии!
Администраторша медленно переводит на меня пустой взгляд.
— Женщина, не повышайте голос. Ваша квота из фонда еще не прошла по нашей базе. Такое бывает. Ожидайте подтверждения до завтра или оплачивайте коммерческие сутки в детской реанимации авансом. Двести пятьдесят тысяч рублей. Плюс депозит на расходники. Без этого я не имею права оформить ребенка и вызвать бригаду.
Двести пятьдесят тысяч. В день.
Меня словно бьют кувалдой по голове.
Воздух выбивает из легких. Я судорожно нащупываю в кармане свою жалкую пачку купюр — там нет и десятой части этой суммы!
— Девушка, нам нужно освободить каталку! — кричит от дверей фельдшер скорой помощи. — База вызывает, у нас ДТП на трассе! Куда ребенка перекладывать?
— Я не знаю, куда вы будете её перекладывать, — отчеканивает администраторша. — Без оплаты или квоты она не наша пациентка.
Это приговор.
Система, от которой я бежала пять лет назад, снова пережевывает меня, выплевывая прямо на этот стерильный, дорогой пол.
Они просто дадут моему ребенку умереть прямо здесь, в холле, потому что какая-то бумажка не подгрузилась в их чертову базу!
— Пожалуйста! — я срываюсь. Слезы брызжут из глаз, я вцепляюсь побелевшими пальцами в край мраморной стойки. — Я умоляю вас! Она же умрет! Посмотрите на нее, она синяя! Оформите долг, я напишу расписку, я всё отработаю, умоляю, примите её!
Максим Сергеевич даже не поворачивает головы к разинувшей рот администраторше. Ему хватает ровно одной секунды — одного цепкого, профессионального взгляда на синеющие губы моей Сони, на её впалую грудную клетку, тяжело и со свистом ловящую воздух, — чтобы оценить масштаб катастрофы.
— Оформляй по экстренному! — рявкает он так жестко и властно, что у холеной девицы за стойкой от испуга дергается плечо. — Ответственность я беру на себя. Каталку в интенсивную терапию, живо!