Слезы огромными каплями катятся по моим щекам, падая на дрожащие руки.
Контраст настолько разительный, что мне физически больно. Артём, отец моего ребенка, только что загнал меня в угол, угрожал, давил своим статусом и клеймил меня как свою собственность.
А этот мужчина, по сути, посторонний человек, просто молча берет и решает все мои проблемы. Он закрывает меня собой от безжалостной системы клиники, от счетов, от улицы.
Ника
Самые страшные двадцать четыре часа в моей жизни подходят к концу.
Я сижу на жестком стуле у кровати в стерильном боксе, сцепив руки в замок так сильно, что суставы ломит.
Я боюсь даже моргнуть, чтобы не спугнуть это хрупкое равновесие. Тишину нарушает только мерный, механический писк аппаратов и тихое шипение ИВЛ.
Стрелка настенных часов неумолимо отсчитывает секунды. И вдруг ритм на мониторе чуть меняется.
Я вздрагиваю, подаваясь вперед.
Дыхание Сони становится другим, менее глубоким, более естественным. Её бледные, почти прозрачные веки вздрагивают. Раз, другой. Темные ресницы трепещут и она с огромным трудом приоткрывает глаза.
Взгляд мутный, расфокусированный, но она поворачивает голову и находит меня.
— Ма-ма… — это даже не шепот, это просто движение пересохших губ, но я читаю это слово. Она узнает меня.
Меня накрывает с головой.
Слезы, которые я сдерживала последние сутки, прорываются наружу горячим, безудержным потоком. Это слезы абсолютного, звенящего счастья. Я падаю на колени перед кроватью, прижимаюсь губами к её крошечным, прохладным пальчикам и целую их, заливаясь слезами.
— Я здесь, мой воробушек. Мама здесь, всё хорошо, самое страшное позади… — шепчу я, задыхаясь от рыданий.
Дверь бокса с тихим шипением отъезжает в сторону.
Артём появляется внутри мгновенно, словно всё это время он стоял прямо за стеклом, вглядываясь в темноту палаты.
Его огромная фигура мгновенно заполняет собой всё пространство. Воздуха сразу становится мало. От него пахнет крепким кофе и антисептиком.
Артем не смотрит на меня. Он подходит к кровати и профессиональным взглядом хирурга считывает показатели с мониторов.
Но когда Артём наклоняется, чтобы проверить трубку интубации и поправить датчик на груди Сони, я замечаю то, от чего у меня перехватывает дыхание.
Его уверенные руки, которые с легкостью проводят даже самые сложные операции, сейчас, прикасаясь к коже Сони, предательски подрагивают.
Я чувствую как он прямо сейчас заявляет свои неоспоримые права на этого ребенка.
И с этой минуты бокс превращается в его личную территорию.
Артём буквально прописывается в реанимации. Наплевав на всю субординацию и протоколы, он лично отстраняет от дежурств медсестер. Лично, меняет Соне пакеты с капельницами, сам прикладывает стетоскоп к её забинтованной грудной клетке, слушая, как бьется спасенное им сердце.