Я чувствую себя запертой в невидимой, стальной клетке.
Каждый раз, когда я поднимаю глаза, я натыкаюсь на его тяжелый, обжигающий взгляд. В нем нет слов, но они звучат в моей голове громче любой сирены: «Я же обещал, что теперь вы мои».
Этот взгляд давит, подчиняет, опутывает меня невидимыми цепями, напоминая, что моя свобода закончилась там, у дверей операционной.
Спустя несколько часов Соню экстубируют. Она окончательно приходит в себя.
Дочь лежит на подушках, бледная, слабенькая, но её глаза — эти огромные, серые «власовские» глаза — уже осмысленно и с нескрываемым интересом разглядывают большого, мрачного «дядю-доктора», который возвышается над её кроватью.
Артём напряжен, как натянутая струна.
Этот властный мужчина, привыкший отдавать приказы и спасать жизни, сейчас выглядит совершенно безоружным. Он понятия не имеет, как вести себя с пятилетней девочкой.
Он неловко, деревянными движениями пытается поправить сползшее одеяло, чтобы укрыть её плечико.
— Тебе… не холодно? — хрипло, неуклюже спрашивает он, прокашлявшись. Голос звучит слишком жестко для детской палаты. — Болевой синдром присутствует?
Соня не пугается его грозного вида.
Она смотрит на него своими ясными глазами, а затем делает то, от чего мое сердце замирает.
Она медленно вытаскивает из-под одеяла свою слабую ручку, тянется к нему и своими крошечными пальчиками бесстрашно обхватывает его огромный, сильный указательный палец.
Артём замирает, словно в него ударила молния. Он даже дышать перестает, глядя на эту маленькую ручку, сжимающую его ладонь.
— А это вы меня спасли? — тихо, с детской искренностью спрашивает Соня, заглядывая прямо в его потемневшие глаза.
— Да… — хрипло роняет Артем, не зная что делать и что сказать еще.
Соня чуть морщит носик, внимательно вглядываясь в его напряженное лицо, а затем переводит взгляд на меня и выдает:
— Мам, смотри… — её голосок звучит слабо, но так звонко в тишине палаты. — У него глазки хмурые. Прямо как у меня, когда я кашу не хочу есть.
Это бьет его наотмашь. Я вижу, как слова Сони прошивают Артёма насквозь. Вся его непробиваемая броня, весь этот лоск циничного и жестокого гения рушится, рассыпаясь в пыль прямо на моих глазах.
Он сглатывает, и его кадык нервно дергается. Артём медленно, словно боясь сделать резкое движение, опускается на стул рядом с её кроватью.
Он сидит, неестественно выпрямив спину, затаив дыхание, и боится даже пошевелиться, чтобы Соня, не дай бог, не отпустила его палец.
Я стою в стороне, наблюдая за этой невероятной сценой, но вместо облегчения испытываю только липкий, парализующий ужас.