Я не выдерживаю. Я опускаю голову и прячу лицо в ладонях, опираясь локтями о край её кровати. Я, Артём Власов, человек, перед которым трепещет весь медицинский мир, прямо сейчас раздавлен словами пятилетней девочки.
Ника придумала для дочери красивую сказку про папу-героя. И сейчас Соня рассказывает об этом так просто, без каких-либо обвинений в мой адрес, что от этого становится в разы больнее.
Но вдруг Соня тяжело вздыхает и отводит взгляд. Её крошечные пальчики нервно теребят край одеяла.
— Дядя-доктор... — её голосок дрожит. — А если мой папа спасает людей... почему он не прилетел ко мне, когда не стало совсем-совсем больно... когда я не могла дышать... я очень ждала, что он прилетит.
Она поднимает на меня глаза, полные щемящей тоски.
— Может... может, мой папа меня просто не любит?
Этот детский вопрос разом выбивает из меня весь воздух и добивает меня еще сильнее.
Я смотрю на её бледное личико, и впервые в жизни до меня доходит весь ужас происходящего. Я могу уничтожить Нику, могу отнять у нее Соню, купить лучших адвокатов и выиграть все суды мира. Я могу закидать их деньгами. Но я никогда, ни за какие миллиарды не верну те моменты, когда моя маленькая дочь задыхалась от боли, плакала у окна и ждала меня, а меня не было рядом.
Я с силой тру лицо ладонями, заставляя себя собраться. Сейчас не время для моей истерики. Я не имею права пугать её.
Я осторожно, с трепетом беру её маленькую, исколотую катетерами ручку в свои огромные ладони и подношу к губам, оставляя на костяшках долгий поцелуй.
— Твой папа... — я говорю твердо, глядя прямо в её распахнутые глаза. — Он просто заблудился, Соня. Но, поверь, он любит тебя больше жизни. И я тебе обещаю... скоро он прилетит. И больше никогда от тебя не улетит.
Сквозь эту разъедающую боль в моей душе вдруг поднимается темная, тяжелая волна.
Да, я сам оттолкнул Нику пять лет назад. Но она лишила меня этого. Она сбежала и украла у меня первые шаги моей дочери, её первые слова, её детство.
И я не знаю смогу ли я ей это простить.
Артём
Я аккуратно закрываю за собой дверь реанимационного бокса.
В груди всё еще саднят слова моей маленькой дочери про «папу-летчика», но боль больше не выворачивает наизнанку. Скорее наоборот, выжигает внутри всё лишнее: сомнения, слепую преданность чужим амбициям, трусость.
Я делаю глубокий вдох, втягивая стерильный больничный воздух, и чувствую, что больше нет никаких метаний. Я знаю, что должен сделать.
Иду по коридору, но в этот момент навстречу мне, цокая каблуками по мрамору, выскакивает Ева. Будто только и ждала меня.