Я прижимаю телефон к уху.
— У меня больной ребёнок и кредиты. Вы оставляете меня без зарплаты из-за статьи.
Заведующая долго молчит.
— Мне жаль, Ника, — произносит она уже без официального тона. — Но после такого шума я не могу оставить вас на приёме.
— Пришлите приказ, — прошу я и заканчиваю звонок.
Максим убирает свой телефон: он записал разговор.
— Передадим приказ Аристову. Отстранение можно обжаловать.
Я задерживаюсь на ступеньке.
— Квартиру дал ты, адвоката нашёл ты, деньги на карте тоже твои. Теперь у меня нет даже работы.
Максим не подходит ближе.
— Ты боишься, что помощь превратится в счёт, — произносит он после паузы.
— Артём тоже когда-то решал за меня, потому что знал лучше, — отвечаю я. — Сначала это выглядело как забота.
— Тогда проверяй каждое моё действие, — говорит Максим. — Если начну решать за тебя, останови.
Он не просит поверить. Я киваю и открываю дверь реанимации.
За стеклом щёлкает инфузомат. Соня лежит на боку и смотрит в стену.
— Зайка, ты давно проснулась? — спрашиваю я, входя и снимая халат Максима.
Она поворачивается. На щеке отпечаталась складка подушки.
— Давно, — отвечает Соня и подтягивает одеяло к подбородку.
Я сажусь рядом и проверяю провод.
— Почему не позвала?
Дочь смотрит на приоткрытую дверь. В коридоре две медсестры говорят вполголоса, и я слышу свою фамилию.
— В статье написано, она специально тянула с операцией, — произносит одна. — Хотела вернуться к богатому мужу.
Вторая просит говорить тише: девочка может услышать.
Соня смотрит на меня.
— Я уже услышала, — говорит она.
Я выхожу в коридор и закрываю дверь палаты.
— Обе ко мне, — прошу я. Говорю спокойно, хотя сжимаю телефон в кармане.
— Вероника Николаевна, простите, — начинает одна из медсестёр. — Мы думали, Соня спит.
— Возле её палаты вы больше это не обсуждаете, — отвечаю я. — Фотографию удаляете из рабочих чатов. Если увижу ещё раз, напишу жалобу с фамилиями.
Вторая быстро кивает.
— Больше не повторится, — обещает она. — Мы правда не хотели, чтобы Соня услышала.
— Тогда помогите сделать так, чтобы она не услышала этого снова, — прошу я и возвращаюсь в палату.
Утром Соня почти не разговаривает.
Она лежит на боку, смотрит в окно и водит ногтем по краю пластыря. За ночь дождь закончился, но стекло всё ещё мутное, в палате пахнет раствором для капельницы и детским шампунем.
Я сажусь рядом и убираю её руку от катетера.
— Ты ничего не обязана угадывать, — говорю я, поправляя одеяло. — Отвечай только то, что сама помнишь. Если не поняла вопрос, попроси повторить.
Соня поворачивается ко мне.
— А если они всё равно решат, что ты плохая? — спрашивает она и сразу смотрит на дверь.