— А-а-а! Тварь! — пронзительно, до звона в ушах визжит Ева.
Горячие капли веером оседают на её обнаженной коже и на вульгарно-дорогом черном кружеве. Она в ужасе шарахается назад, едва не падая со стола. Её красивое, ухоженное лицо искажается от искренней, неподдельной ненависти.
— Ты что творишь, ненормальная?! — орет она, судорожно оттирая темные пятна с бедра. — Тём, вышвырни эту сумасшедшую дрянь отсюда! Немедленно!
Но Артём не смотрит на неё.
Он будто не замечая кипятка, стирает его с лица. Но не смотря на его мнимое спокойствие, его непроницаемая маска дает трещину. Из-под неё проступает истинное нутро — лицо жестокого, властного монстра, который не терпит неповиновения.
Темно-синий шелк скользит по коже холодным водопадом.
Я застегиваю молнию на спине, и мне кажется, что я затягиваю на собственной шее тугой ошейник.
Смотрю на себя в зеркало и не узнаю женщину в отражении. Бледная, с потухшим взглядом. Я беру спонж и щедро набираю тональный крем.
Сначала замазываю темные круги под глазами — следы слез, которые я давила в себе последние несколько часов. А затем опускаю взгляд на свое правое запястье.
На светлой коже отчетливо проступают багровые пятна — следы его пальцев.
Я методично, слой за слоем, вбиваю крем в синяки, пряча эту уродливую правду от чужих глаз.
Почему я не сбежала?
Почему просто не собрала вещи?
Ответ бьет наотмашь: потому что тогда у меня не останется вообще ничего. Моя профессия, операционная, спасение жизней — это всё, что у меня есть.
Артём не шутил. В его власти уничтожить меня, мою карьеру, все, чего я добилась, по одному щелчку пальцев.
А потому, я иду на этот банкет, как на эшафот, потому что это цена моего выживания.
Через час мы выходим из машины перед сияющим фасадом ресторана.
Вспышки фотокамер бьют по глазам, ослепляя.
Артём мгновенно преображается. Тот жестокий, холодный монстр из ординаторской исчезает, уступая место харизматичной звезде хирургии.
Он ослепительно улыбается репортерам, машет рукой коллегам. Идеальный фасад. Безупречный мужчина.
Его рука по-хозяйски ложится мне на талию.
Для объективов камер это жест любящего мужа. Но под плотной тканью платья его пальцы сжимаются с такой безжалостной силой, что я едва сдерживаю вскрик.
Он впивается мне в ребра, контролируя каждый мой вдох, каждый шаг.
— Улыбайся, — доносится до меня его тихий, бархатный шепот, от которого по спине бежит мороз. Он не разжимает идеальных губ, но я слышу в голосе сталь. — Не стой как деревянная. Ты моя жена, соответствуй.
Я растягиваю губы в неком подобии улыбки, чувствуя себя сломанной марионеткой и ненавидя себя за это.