— Почему они злые, Соня? — мягко спрашиваю я, наклоняясь ближе.
— Потому что... врачи в нашей поликлинике постоянно кричали на маму, — Соня чуть хмурится, вспоминая. — Что у нас нет каких-то бумажек и что бесплатно лечить мое сердечко никто не будет. И выгоняли нас.
Мое собственное сердце пропускает удар. Я замираю, вслушиваясь в этот тихий детский голосок.
— А мама... мама из-за этого плакала ночью на кухне. Я слышала, — продолжает Соня, и её глаза снова наполняются слезами. — Но она не сдавалась. Она всегда мне потом покупала самое вкусное большое яблоко и сладкие витаминки.
— А себе? — мой голос внезапно садится. Страшная догадка прошивает мой мозг.
— А себе ничего, — Соня качает головой. — Она пила просто чай и ела пустые макароны. Она говорила мне, что феи не хотят кушать, потому что они питаются пыльцой. Но... но когда она гладила меня по голове, у нее очень сильно тряслись ручки.
Меня накрывает ледяным ужасом.
Каждое слово этого ребенка это пуля, выпущенная мне прямо в голову, которая разносит всю ту картину мира, которую я видел до этого.
Моя бывшая жена голодала. Она экономила на еде, чтобы купить больному ребенку яблоко и лекарства, унижалась перед врачами без бумажек и тащила на себе этот крест пять невыносимо долгих лет.
Я прикрываю глаза и вздыхаю от того осознания, которое обрушивается на меня.
Ника никакая не мошенница.
На неё идет самая настоящая спланированная травля. Но кто тот расчетливый, беспринципный мерзавец, который пустил этот слух?
Вдруг тишину палаты разрезает сухое шипение динамика громкой связи под потолком:
— Артём Андреевич. Вас срочно просят подняться в ваш кабинет.
Я отрываю взгляд от дочери и поднимаюсь. Соня тревожно сжимает мою руку, её огромные глаза снова наполняются слезами.
— Не уходи, дядя-доктор... — шепчет она, и от этого слабого голоса мое сердце сжимается в болезненный комок.
— Я скоро вернусь, маленькая птичка, — обещаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально мягко и успокаивающе. — Мне нужно решить один важный вопрос, а потом я сразу вернусь. Договорились?
Она слабо кивает.
Я выхожу из реанимации. С каждым шагом по длинному коридору клиники та нежность, которую я только что испытывал к дочери, вытесняется ледяной, концентрированной яростью.
Артём
Я стою посреди разгромленного кабинета, тяжело и хрипло втягивая носом воздух, пропитанный запахом дорогого алкоголя.
Осколки хрусталя хрустят под подошвами моих ботинок.
Внутри меня буря эмоций. Мой выверенный мир, в котором я был хозяином положения, рухнул, оставив после себя лишь пепелище.