Юрист садится, но что-то быстро записывает на полях.
Аристов включает экран.
Сначала появляется исходная карта Сони. В ней указано, что я неоднократно просила ускорить операцию. Рядом открывается изменённая версия: я якобы отказывалась от госпитализации, самовольно отменяла препараты и нападала на персонал.
Я вижу эти строки уже не впервые, но всё равно прижимаю ладонь к животу. Кто-то спокойно сидел ночью за компьютером и переписывал мою жизнь так, чтобы утром меня можно было забрать от дочери.
— Правки внесены за несколько часов до обращения опеки, — объясняет Аристов, увеличивая журнал. — Система сохранила обе версии, время входа и использованные учётные записи.
Юрист Королёва начинает возражать, но судья просит его сесть.
Аристов показывает пароль архивариуса, которая в ту ночь находилась дома, затем резервный административный ключ Артёма.
— Этим ключом подтвердили изменения, — произносит он. — Им же подписали направление на принудительную госпитализацию Вероники Ланской.
Я чувствую, как Артём поворачивается к экрану. Он уже видел эти данные, но сейчас они звучат в зале, перед судьёй, Евой и Королёвым.
Следом Аристов включает запись со служебного двора.
Белая машина стоит у корпуса. Я колочу в дверь. Соня плачет за стеклом, а Ева требует от водителя ехать. Через динамики раздаётся рваный писк монитора.
В зале кто-то кашляет. Я не отворачиваюсь, хотя заранее знаю каждую секунду.
На записи машина дёргается, пока я стою перед капотом.
Аристов ставит видео на паузу.
— Перевод начали без согласия матери и после прямого запрета врача, — говорит он, передавая независимое заключение. — Кардиолог, не связанный с клиникой, подтвердил: перевозка могла закончиться остановкой сердца.
Я смотрю на Артёма и слышу, как за дверью журналисты снова выкрикивают моё имя.
Он ждёт на верхней ступени. Не спускается, не перекрывает дорогу и не добавляет, что разговор мне «необходим».
— Пять минут, — соглашаюсь я, поправляя ремень сумки. — Потом еду к Соне.
Артём показывает на комнату для свидетелей в конце коридора.
Максим стоит возле выхода. Я оглядываюсь на него, ожидая хотя бы вопроса, но он только отходит от двери и освобождает проход.
Я сама решаю войти.
В комнате холодно. Из автомата пахнет горелым кофе, на подоконнике лежит забытая кем-то перчатка. Я сажусь ближе к двери и не снимаю пальто.
Артём кладёт решение суда на стол. Бумага смята по краям, будто он всю дорогу сжимал её в руке.
— Я по дороге сюда придумал три нормальные речи, — произносит он, садясь напротив. — Сейчас ни одна не звучит нормально.