Я достаю из кармана сложенные в несколько раз купюры — плату за то, что соседка сидела с моей дочерью.
Тетя Валя отмахивается, в глазах стоят слезы, но я непреклонно сую деньги ей в карман халата. Ей тоже нужно на что-то жить.
Мы возвращаемся к себе. Крошечная съемная однушка встречает нас запахом сырости и старых обоев.
Я усаживаю Соню за шаткий кухонный стол, даю ей карандаши, а сама встаю к плите. В старой, помятой кастрюле закипает вода для самых дешевых макарон — наш сегодняшний ужин. Я машинально помешиваю их ложкой, чувствуя, как от усталости ломит поясницу.
— Мам… — вдруг тихо зовет она.
Я оборачиваюсь, вытирая влажные руки о передник.
— Что, мой воробушек?
Соня откладывает карандаш. Она смотрит на меня своими огромными, пронзительными глазами — глазами Артёма — и задает вопрос, который без ножа режет меня по живому:
— А мой папа правда летчик? Он когда-нибудь прилетит к нам? Я нарисовала ему самолет, хочу чтобы он посмотрел…
В горле мгновенно вырастает колючий ком.
Холодный линолеум коридора реанимации обжигает сквозь тонкую ткань брюк, но я этого почти не чувствую.
Я сижу на полу, привалившись спиной к выбеленной стене, и мои пальцы судорожно впиваются в собственные плечи.
Меня трясет.
Мелкой, противной дрожью, которую невозможно унять.
Прошло три часа.
Триста тридцать минут тишины, прерываемой только приглушенным писком приборов за тяжелой двойной дверью с надписью «Палаты Интенсивной Терапии».
— Господи, пожалуйста... — шепчу я, закрывая глаза. — Не забирай её. Забери меня. Мою жизнь, моё здоровье, мою удачу — всё, что осталось, только пусть её сердце дышит.
Я готова на любую сделку.
С богом, с дьяволом, с самой судьбой. Лишь бы Соня открыла свои крохотные глазки.
Дверь реанимации со скрежетом распахивается. Я вскакиваю, едва не теряя равновесие от резкого скачка давления.
Выходит врач-реаниматолог, пожилой мужчина с глубокими морщинами на переносице. Он снимает маску, и его взгляд скользит мимо меня. Вниз, на свои руки, в сторону — куда угодно, только не в моё лицо.
Внутри меня всё обрывается и летит в ледяную пропасть.
Я знаю этот взгляд. Я сама видела его сотни раз, когда работала в кардиоцентре.
Это взгляд-приговор.
— Мы стабилизировали её, Вероника Николаевна, — голос врача звучит глухо и устало. — Но вы должны понимать... Ресурс сердца практически исчерпан. Таблетки больше не держат. Клапан разрушается, декомпенсация идет слишком быстро.
— Сделайте операцию! — я хватаю его за рукав халата, заглядывая в глаза, пытаясь вырвать хоть каплю надежды. — Я найду деньги, я возьму еще десять смен, я продам почку, что угодно! Пожалуйста, прооперируйте её здесь!