Максим кладёт квитанции обратно и придвигает пустую папку.
— Раскладывай по датам. Так будет видно, что ты делала после каждого отказа.
Я сортирую знакомые листы: отказ, жалоба, исправленная выписка, билеты.
Секретарь приносит сканер, воду и сэндвич. От запаха горчицы меня мутит.
— По кусочку между документами, — просит Максим, садясь за ноутбук. — Проверять не буду.
Я откусываю, запиваю сухой хлеб водой и продолжаю работать.
Я показываю документы в камеру, называя даты.
— Здесь вы просили направление на операцию за восемь месяцев до госпитализации? — уточняет Аристов.
— Да, — отвечаю я и поднимаю следующую выписку. — Нам написали, что показаний недостаточно. Через месяц областной кардиолог решил иначе.
— Одиннадцать поездок за год, — произносит Максим, пересчитывая билеты.
— Иногда возвращались в тот же день, — говорю я, забирая их у него. — На гостиницу денег не было.
Он смотрит на меня дольше обычного.
— И после этого они назвали тебя равнодушной матерью.
— Они назовут меня кем угодно. Значит, покажем суду документы, — отвечаю я и подвигаю к сканеру следующую пачку.
Аристов кивает с экрана.
— Жалобы, поданные сразу после отказов, особенно важны. Вы не исчезали и не отказывались от лечения. Вы продолжали добиваться помощи.
Впервые эта папка работает за меня.
Через двадцать минут Павел входит в мятой куртке, с ноутбуком под мышкой.
— Служба безопасности уже закрыла удалённый доступ к картам, — сообщает он. — Через внутреннюю сеть войти можно, но они увидят.
Максим подвигает к нему подписанный бланк.
— Пусть видят. Мне нужен полный журнал изменений карты Софьи Ланской за трое суток.
Павел читает, морщится.
— После этого меня утром могут не пустить на работу.
— Утром разберёмся. Сейчас нужна карта ребёнка, — отвечает Максим.
Павел садится за второй стол.
Пять лет уместились в файлы: «отказ», «жалоба», «поездка», «займ».
— Нашёл, — наконец говорит Павел.
Мы подходим к нему. Он выводит на экран две версии карты.
— В два семнадцать ночи добавили сведения в анамнез. Потом изменили запись приёмного отделения и прикрепили заключение о поведении матери.
В старой записи указано, что я добивалась направления. В новой написано:
«Мать систематически отказывалась от госпитализации».
Ниже появились ещё две строки:
«Самовольно изменяла схему лечения».
«Проявляет агрессию, препятствует работе персонала».
Я перечитываю их медленно. Ложь выглядит убедительно: сухие фразы и дата.
— Я ничего этого не делала, — говорю я, упираясь ладонью в край стола.
Подпись Артёма занимает полстроки. Я узнала бы её сразу. Теперь ею меня отправляют в закрытую клинику.