Диван прогибается. Максим садится рядом. Он не пытается меня обнимать или утешать пустыми, ничего не значащими словами.
Он действует так, как и должен действовать хирург в критической ситуации — уверенно и отрезвляюще.
— Выдохни, Вероника. Слышишь? Выдохни, — его глубокий голос проникает сквозь мою панику, заставляя сердце биться ровнее. Он накидывает мне на вздрагивающие плечи свой теплый флисовый плед. — Он только что показал нам все свои карты. Он будет бить через суд. Значит, мы будем готовы. Я этого так просто не оставлю. Мы найдем выход, слышишь? Я обещаю тебе.
Я судорожно киваю, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони.
Да. У нас есть время. Две недели, пока Соня в реанимации.
Максим прав.
— Мне нужно... мне нужно проверить почту, — хриплю я, пытаясь зацепиться за какую-то рутину, чтобы окончательно не сойти с ума. — Мне должны были прийти письма от фонда, который оплатил квоту. Мне нужно узнать сроки… нужно понять сколько мне не хватает и что я должна сделать…
Я смотрю на эту сумму, и мой мозг просто отказывается обрабатывать масштаб надвигающейся катастрофы.
Воздух в кабинете внезапно заканчивается. Я судорожно, со свистом втягиваю его сквозь сжатые зубы, но в легкие он не поступает.
Грудь сдавливает невыносимым спазмом: паника парализует каждую мышцу.
— … твою мать... — сквозь зубы выругивается Максим, который читает это письмо из-за моего плеча.
Мои руки дрожат. Я пытаюсь отодвинуться от стола, вскочить, но ноги меня не держат.
Я оседаю, задыхаясь от беззвучной истерики.
Максим реагирует мгновенно. Он перехватывает меня, рывком разворачивает к себе и крепко прижимает к своей широкой груди. Его сильные руки смыкаются на моей спине, как стальные обручи.
— Дыши, Вероника. Слышишь меня? Дыши вместе со мной! — жестко приказывает он, физически заземляя меня. Его грудная клетка мерно и глубоко вздымается, и он заставляет меня подстроиться под этот ритм.
Вдох. Выдох. Запах его терпкого парфюма и антисептика немного проясняет сознание.
— Они посадят меня... — хриплю я, вцепляясь побелевшими пальцами в его халат. — Они посадят меня, а Соню отдадут ему! Максим, это конец!
— Нет. Это не конец, — его голос звучит над моим ухом ровно и непоколебимо. — Они хотят именно этого. Они давят на психику, чтобы ты сломалась, запаниковала и сама, добровольно, отдала им ребенка, лишь бы не сесть. Но за мошенничество сажают только по решению суда. У нас есть время, чтобы отбить этот иск.
Я отстраняюсь от него, утирая мокрое лицо дрожащими руками.
Внутри меня, сквозь панику, начинает подниматься отчаянная, звериная злость загнанной в угол матери.