Но ровно в два часа ночи меня вышвыривает из сна, словно от сильного удара током в грудь.
Я резко сажусь, тяжело дыша, покрытый холодной испариной.
Показатели на экране стабильны, но какая-то первобытная, необъяснимая, тянущая тревога скручивает внутренности.
Я просто физически больше не могу находиться вдали от этого бокса.
Мне нужно увидеть её.
Почувствовать, что она дышит.
В отделении реанимации царит приглушенный полумрак и тяжелая тишина, которую режет лишь мерный писк аппаратуры. Я бесшумно открываю стеклянную дверь пятого бокса.
Подхожу к кювезу. В свете дежурной лампы её кожа кажется почти прозрачной.
Я осторожно, стараясь не задеть катетеры, беру её крошечную, прохладную ладонь в свою.
Мой взгляд скользит по её тонким, изящным пальцам. Длинные фаланги. Идеальные «пальцы музыканта» или… хирурга.
Мои пальцы.
Меня рвет на части.
Внутри меня сейчас насмерть бьются два человека.
Один — циничный, хладнокровный врач, который видит лишь тяжелый диагноз, терминальную стадию и ничтожные шансы.
А второй — отец, который впервые в жизни слышит оглушительный зов собственной крови. Я всматриваюсь в каждую черточку её лица и понимаю: это действительно моё.
Моя плоть.
Моё продолжение.
Вдруг Соня слабо морщится сквозь тяжелый, наркотический полусон. Её пересохшие, бледные губы едва заметно шевелятся. Я наклоняюсь ближе, задерживая дыхание, чтобы расслышать.
— Папа… — едва слышно, на одном выдохе шелестит она. — Прилетай…
Меня словно бьют кувалдой по затылку.
Я застываю, чувствуя, как внутри всё сжимается до боли.
Прилетай? Я не знаю, какую сказку Ника вливала ей в уши все эти годы.
Кто по мнению этой девочки ее отец? Летчик? Космонавт? Герой-путешественник, который вечно в командировках?
Зеленая линия на экране вытягивается в струну, и в ту же секунду кислород в моих легких испаряется.
Все внутри скручивается в ледяной комок.
Я не могу сделать вдох. Не могу даже закричать — голос отказывает, наружу прорывается лишь жалкий хрип.
Я медленно сползаю по холодной стене на пол.
Внутри меня всё обрывается. Моя душа, моя жизнь, мое сердце — всё это прямо сейчас умирает там, на этой белой кровати.
— Буду вскрывать прямо сейчас! Скальпель! Стернотом! Готовьте прямой массаж! — дикий, сорванный рев Артёма бьет по ушам сквозь стеклянную преграду. Он похож на обезумевшего зверя, загнанного в угол.
— Артём Андреевич, но это не операционная! — в панике кричит дежурная медсестра, отшатываясь от кювеза. — Это же нарушение протокола! Это нестерильный бокс! Нам грозит отзыв лицензии, подсудное дело!
— Плевать на протокол! — Артём с яростью отшвыривает в сторону какую-то стойку с лекарствами, и она с грохотом падает на пол. — Дайте мне скальпель, мать вашу! Она не доедет до стола!