Он наконец переводит взгляд на меня, и в его глазах я вижу ледяную медицинскую правду.
— Если её давление рухнет, Ника, мы можем просто не успеть перезапустить мотор. Следующие двадцать четыре часа я не отойду от неё.
У меня холодеет всё внутри.
Я сглатываю ком в горле, глядя на мужчину напротив.
Я ненавижу его. Но прямо сейчас я осознаю самую страшную вещь: я физически привязана к нему.
Жизнь моей дочери буквально висит на кончиках его пальцев, зависит от его гениального мозга и от того, чтобы он не сводил глаз с этих чертовых мониторов.
***
Наступает вечер. Больничные коридоры погружаются в густые тени.
Я выхожу из реанимации на негнущихся ногах.
Эмоциональные качели и бессонные сутки выжали из меня всё до последней капли. Я прислоняюсь к стене, чувствуя, как кружится голова. Часы на стене показывают начало десятого.
Животный страх снова начинает сжимать мое горло.
Сейчас придет охрана. Меня снова вышвырнут на улицу, а у меня до сих пор нет ни копейки.
Я сползаю по стене, закрывая лицо руками, морально готовясь к новому унижению, когда чьи-то крепкие, теплые руки подхватывают меня под локти, не давая упасть.
Я вздрагиваю, вскидывая голову.
— Ну уж нет. Падать в моем отделении запрещено правилами, — тихо, но твердо говорит Максим Ратников.
В его светло-зеленом хирургическом костюме, со спокойным лицом, он кажется мне сейчас рыцарем из другой реальности.
Он уверенно поддерживает меня за плечи и ведет прочь от реанимации, в сторону своей дежурной ординаторской.
— Максим… — сглатываю я, пытаясь остановиться, задыхаясь от паники и стыда. — Бухгалтерия… охрана сейчас придет… Меня выгонят.
Моя истерика разбивается о его спокойствие.
Максим мягко, но настойчиво усаживает меня на кожаный диван в своей дежурной ординаторской.
Он отходит к небольшому столу, что-то достает из пакета, и внезапно комнату наполняет одуряющий запах горячей еды.
У меня сводит желудок — я ведь ничего не ела со вчерашнего дня. Максим ставит передо мной пластиковый контейнер с горячим мясом и гарниром, а затем с тихим металлическим звоном кладет на столешницу связку ключей.
— Бухгалтерия идет к черту, Вероника, — ровным, абсолютно непоколебимым тоном произносит он. — Я аннулировал приказ о коммерческой палате. Вы ничего не должны клинике. А это — ключи от этой комнаты. Будете жить здесь, спать на этом диване, пока Соню не переведут в обычную палату.
Я смотрю на эти ключи, и перед глазами всё расплывается от слез.
— Но как же охрана… — всхлипываю я.
— Охрана предупреждена лично мной, — жестко отрезает Максим. — Вас больше никто не посмеет тронуть или выгнать. Ешьте. И ложитесь спать.