У меня мгновенно подкашиваются ноги.
Пять лет. Пять долгих лет я тащила всё на себе, привыкнув, что бездушная система только бьет меня по лицу, закрывая передо мной двери.
А сейчас... сейчас появляется человек, который просто, без лишних слов и бюрократии, становится между мной и моей бедой.
Меня накрывает волной такой дикой благодарностью, что из глаз снова брызжут слезы — но уже от невероятного облегчения.
Фельдшеры скорой, словно только и ждавшие приказа нормального врача, срываются с места.
Максим не стоит в стороне с важным видом — он сам перехватывает край каталки, помогая закатить её в просторный лифт. Я бегу следом, задыхаясь от колотящегося в горле сердца.
Рядом с этим незнакомым мужчиной я вдруг впервые за все эти годы ощущаю то, чего у меня никогда — даже в самые лучшие моменты! — не было в браке с Артёмом.
Надежную спину.
Максим не не задает унизительных вопросов про деньги и статус, не смотрит свысока.
Он просто делает свою работу.
Лифт выплевывает нас на нужном этаже. Каталку стремительно увозят за тяжелые матовые двери с надписью «Реанимация».
Максим скрывается за ними, бросив мне на ходу короткое, но веское: «Ждите здесь».
Створки плавно схлопываются, отсекая меня от дочери.
Тишина больничного крыла бьет по ушам.
Адреналин, который последние сутки гнал меня вперед, заставляя искать деньги и бороться, внезапно начинает отступать, оставляя после себя лишь выжженную, гудящую пустоту.
Ноги окончательно перестают меня держать, и я медленно, жалко сползаю по холодной стене прямо на блестящий кафель коридора.
Я обхватываю голову дрожащими руками, пытаясь выровнять сбитое дыхание.
И тут мой взгляд цепляется за информационный стенд на противоположной стене.
Меня прошибает ледяным потом.
Артем.
На золоченой табличке соседнего кабинета висит его портрет.
И вообще, он здесь повсюду.
На стенде с расписанием ведущих специалистов, на фотографии с министром здравоохранения, на огромном плакате, рассказывающем о новых методах реконструкции клапанов.
И на всех он смотрит прямо на меня весь такой лощеный, уверенный и безупречный. С той самой едва заметной, надменной полуулыбкой, которую я так ненавижу.
Стены клиники вдруг начинают давить на меня, сужаясь, выдавливая из легких остатки кислорода.
Мне становится физически дурно.
Желудок скручивает тошнота от запаха этого места. Мне до одури хочется вскочить и выбежать на улицу, сбежать из этой сияющей стеклянной клетки обратно в свою крошечную однушку.
Но я не могу уйти.
Мой ребенок там, за матовым стеклом.
Воздух в коридоре становится густым и липким.