Отец медленно выдыхает сизый дым.
— Сядь, — ровно произносит он.
— Но он же…
— Сядь и закрой рот, Ева.
Его слова заставляют меня замолкнуть. Тяжело дыша, я опускаюсь на край кожаного дивана.
Отец медленно стряхивает пепел и поворачивается ко мне.
— Артём думает, что выиграл, пригрозив мне прессой и собственным уходом. Его бывшая думает, что они выиграли время, тормознув опеку и уголовку с фондом. — отец хищно усмехается. — Но они забыли, кто построил эту систему.
Я подаюсь вперед, впиваясь ногтями в обивку дивана.
— И что ты предлагаешь? Раз она смогла отбиться от банка, а Артём прикрывает её своей репутацией, мы ничего не сможем сделать в лоб. Он нас уничтожит.
— А мы не будем бить в лоб.
Отец выдвигает ящик стола. Достает оттуда пухлую медицинскую папку и с глухим стуком бросает её на столешницу.
— Мы ударим так, что Артём сам отвернется от нее. А если его упрямство возьмет верх, закон просто свяжет ему руки.
Я перевожу непонимающий взгляд на папку. На обложке распечатанная бирка с фамилией и датами. Копия медицинской карты дочери Ники.
— Власов сейчас ослеплен чувством вины, — чеканит Эдуард, постукивая указательным пальцем по карточке. — Он видит в ней святую страдалицу, которая героически спасала его ребенка. А мы откроем ему глаза и докажем, что мать неадекватна.
Меня прошивает легкий озноб.
— Что её многолетняя нищета, постоянный страх и стресс не прошли даром, — отец делает короткую паузу, смакуя каждое слово. — Они привели к тяжелому психическому расстройству. Делегированному синдрому Мюнхгаузена.
Делегированному... что?
Мой мозг лихорадочно работает, вытягивая обрывки знаний.
Да, что-то такое было. Кажется, синдром Мюнхгаузена это когда человек выдумывает себе болезни ради привлечения внимания. А «делегированный»...
Сердце делает резкий скачок. О, боже.
Это когда мать намеренно вредит своему ребенку. Выдумывает симптомы, пичкает ненужными таблетками, таскает по больницам, доводит до критического состояния и делает из ребенка инвалида, лишь бы получать сочувствие врачей, денежные пособия, внимание фондов.
Губы сами собой расползаются в счастливой улыбке.
Любой врач, а Артём в первую очередь врач, ненавидят таких матерей на подсознательном уровне.
— Ты хочешь сделать из неё психопатку, которая сама довела дочь до остановки сердца? — выдыхаю я, чувствуя, как по венам вместо паники разливается пьянящий адреналин.
Отец довольно, почти ласково улыбается. От этой улыбки по спине бежит приятный холодок предвкушения.
— Именно, Евочка. Ты быстро соображаешь, — он откидывается на спинку кресла. — Мы заявим, что Ника самовольно срывала план лечения все эти годы. Что она морила ребенка голодом, отказывалась от госпитализаций. А сегодня... она довела её до клинической смерти.