Перевод выполнен.
На экране высвечивается остаток: сто двадцать рублей. Еще порядка пятиста у меня бумажками в кармане. Это всё, что у меня есть.
У меня нет денег на еду, на жилье, на обратный билет. Но Соне сделают операцию. Это единственное, что имеет значение.
— Деньги ушли, — бросаю я бухгалтеру, и в моем голосе столько ненависти, что женщина невольно отступает на шаг.
Время тянется, как густой, липкий деготь.
На часах — десять вечера. Коридоры клиники погружаются в полумрак, когда ко мне подходят двое.
Огромные охранники в черной форме.
— Время посещений окончено. Покиньте территорию, — говорит один из них, даже не глядя мне в глаза.
— Пожалуйста… — я вскакиваю, преграждая им путь к дверям реанимации. — У меня там дочь. Она в критическом состоянии! Я не могу уйти! Позвольте мне остаться хотя бы в холле, на кресле… я буду сидеть тихо, я никому не помешаю!
— Приказ руководства, — обрывает второй, его голос звучит механически. — Посторонним находиться в отделении ночью запрещено. Не заставляйте нас применять силу.
Меня берут под локти. Грубо, бесцеремонно.
Я пытаюсь вырваться, оглядываюсь на двери, за которыми лежит моя Соня, но меня тащат к выходу.
Мои мольбы разбиваются о глухое безразличие этих людей.
Тяжелые стеклянные двери с шипением разъезжаются, и меня буквально выталкивают наружу.
В лицо тут же ударяет ледяной, пронизывающий московский ливень.
Ветер завывает, пробираясь под куртку, и я мгновенно промокаю до нитки. Я стою на крыльце, обнимая себя руками, и смотрю, как за спиной захлопывается мой единственный путь к спасению.
Я бреду по темной, чужой улице, хлюпая мокрыми сапогами по лужам. Зубы начинают выбивать дробь. В паре кварталов светится вывеска дешевого хостела.
— Тысяча рублей за койку в общем номере, — говорит заспанная администраторша, даже не поднимая глаз от телефона.
— У меня… у меня только пятьсот, — шепчу я, с надеждой заглядывая ей в лицо. — Пожалуйста, мне только до утра…
— Иди отсюда, — грубо обрывает она. — Благотворительность в другом месте.
Я заглядываю в соседнюю ночлежку, но оттуда несет такой вонью, перегаром и грязью, что меня выворачивает.
В холле сидят подозрительные личности, и я чувствую на себе их липкие, раздевающие взгляды.
Нет. Моя гордость еще жива. Я лучше замерзну на улице, чем окажусь в этом притоне.
У меня не остается выбора.
Я возвращаюсь к клинике.
Я сажусь на ледяную железную скамейку автобусной остановки прямо напротив центрального входа. Огромное стеклянное здание светится в темноте, как неприступный замок.
Дождь хлещет, не переставая. Меня трясет так, что внутри все воет от холода и несправедливости. Мне хочется рыдать, хочется кричать от обиды, но я сжимаю кулаки так, что ногти вонзаются в ладони.