Артём открывает рот, чтобы что-то сказать, чтобы оправдаться, но я не даю ему вставить ни слова. Я делаю еще полшага вперед, вторгаясь в его личное пространство.
— Ты так сильно хотел подготовить почву для вашего счастливого воссоединения, так спешил почувствовать себя любящим отцом, что даже не подумал ни на секунду, выдержит ли её больное сердце твое внезапное появление!
Мой голос дрожит и падает до шепота.
— Ты эгоист. — выношу я свой приговор. В его глазах мелькает понимание. В глубине своей гнилой души он чувствует, что я права. — Ты пять лет жил спокойно, спал в шелках, строил карьеру, а когда узнал правду, решил получить всё и сразу. Ты захотел откусить кусок побольше и сломал моего ребенка своей «добротой».
Я делаю к нему еще один, последний шаг, оказываясь практически вплотную. Смотрю ему прямо в глаза и добиваю:
— Ты хотел быть отцом? Тогда поступи как отец. Уйди и не показывайся, как ты делал это все пять лет. Потому что как отец ты для неё сейчас — смертельная угроза. Я запрещаю тебе приближаться к ней без моего разрешения. Запрещаю говорить с ней о «папе», о будущем, о чем угодно, кроме её самочувствия. Ты будешь заходить в её палату только как её лечащий врач. И только в моем присутствии.
Я наклоняюсь чуть ближе, чтобы он почувствовал жар моего дыхания.
— И если ты попытаешься нарушить это... если ты снова решишь поиграть в любящего папочку за моей спиной, и её сердце этого не выдержит… клянусь тебе, Артём, я разорву тебя своими руками. Ты меня понял?
***
Артем
Слова Ники пробивают пробивают меня насквозь.
Она права.
Я стою, пригвожденный к стене её яростным взглядом, и чувствую как внутри понимается вина и сожаление.
Мое желание стать для Сони спасителем, мое эгоистичное стремление немедленно заполнить собой эти пять потерянных лет — всё это едва не убило моего ребенка.
Я так торопился стать для нее "хорошим", что чуть не сломал её слабое сердце.
Но если Ника думает, что эта горькая правда заставит меня поджать хвост, отступить в тень и покорно каяться в сторонке, то она жестоко ошибается.
Страх потерять своего ребенка, который я только что испытал над операционным столом, выжигает последние остатки сомнений.
Во мне просыпается хищник, который больше никогда и никому не позволит приблизиться к своему ребенку.
Я делаю один резкий, стремительный шаг вперед, мгновенно сокращая дистанцию между нами.
Ника даже не успевает отшатнуться, как я нависаю над ней, прижимая её хрупкое тело к холодной стене коридора. Мои руки с силой впечатываются в бетон по обе стороны от её головы, отрезая любые пути к отступлению.