Секунду он стоит как оглушённый. А потом я вижу, как до него доходит. Как меняется лицо. Как из него уходит вся та горячая надежда, с которой он меня встретил, и на её место приходит что-то, чего я в нём не видела никогда. Ужас. Чистый детский ужас брошенного.
— Ты меня отталкиваешь, — говорит он, и голос ломается на середине слова. — Я впервые в жизни готов выбрать не броню, а ты меня отталкиваешь.
— Я тебя спасаю, — шепчу.
— Не надо меня спасать. — Он делает шаг ко мне, хватает за плечи. — Лада. Не делай этого. Слышишь? Не делай. Я не выживу. Я пережил всё — отца, прихожую, много чего. Но это — нет. Если ты уйдёшь сейчас, когда я наконец решился, — я не переживу.
— Переживёшь, — говорю, и слёзы текут, я их не вытираю. — Ты сильный. Ты…
И тут он делает то, от чего у меня обрывается сердце.
Он опускается на колени.
Костя. Константин Владимирович Вершинин. Человек, который не склонял голову ни перед кем никогда за тридцать пять лет. Который ломал других через колено, входил в любой зал как хозяин, держал весь мир в кулаке. Он падает передо мной на колени прямо на пол нашей квартиры и хватает мои руки, и прижимает их к лицу, к губам, и целует — ладони, костяшки, запястья, каждый палец, — горячо, отчаянно, мокро, и я чувствую, что его лицо мокрое, что он плачет, он, который не умеет плакать, который сам говорил, что разучился ещё в прихожей.
— Не уходи, — говорит он в мои ладони, и голос совсем сорван. — Прошу. Я никогда ни перед кем… Слышишь? Ни перед кем за всю жизнь. А перед тобой — на колени. Я не как мой отец, я не уйду, я останусь, я выберу тебя, только не делай этого первой, не уходи, Лада, не уходи.
И я стою над ним, и он целует мои руки, и плачет в них, и весь дрожит — вся его броня, вся его власть, всё его «держи или потеряй» лежит сейчас осколками на полу, и подо всем этим — тот девятилетний мальчик из прихожей, у которого опять уходят, и который впервые в жизни не держит мёртвой хваткой, а просит. На коленях.