— Саш! Да, он этот человек, который назвал меня «игрушкой»… — Я вытираю слёзы. — И при этом, который целовал мне пальцы, по одному, как будто я была важнейшим на свете. Который рассказал мне про мальчика в прихожей — то, что не рассказывал никому. Это один и тот же человек, Саш. Не плохой и не хороший. Просто очень сломанный.
— Знаю, — говорит Саша. — И именно поэтому — беги. Не потому что он плохой. А потому что ты не починишь его. Никто его не починит. Только он сам, и только если захочет. А пока он не хочет — он будет ломать тебя вместе с собой.
— Я не могу, Саш, — говорю.
— Почему?
И вот тут самое страшное признание за весь этот год.
— Я всё понимаю. Что он меня уничтожит. Что мы друг друга калечим. Что надо бежать. Я умом понимаю каждое твоё слово. Но я не могу. — Я смотрю на неё, и слёзы текут, и мне нечем оправдаться. — Потому что я люблю его. Не того, кто назвал меня игрушкой. А того, кто целовал мне пальцы и плакал при мне на стройке. И я знаю, что под этим сломаным — он, настоящий, тот, который любит меня до ужаса и жжёт от этого ужаса. И я не могу бросить того, который хороший. Понимаешь? Я отпущу, а он там, один, на своём пепелище, которое сам себе и устроил, потому что иначе не умеет. И я не смогу с этим жить.
Три дня я живу на пепелище.
Не в переносном — буквально так и ощущается. Будто внутри всё выгорело, и я хожу по головешкам, и под ногами хрустит. Я сжёг и теперь стою посреди того, что сжёг, целый и невредимый, как всегда, и до меня медленно доходит, что я, блядь, натворил.
Утро после той парковки серое. И следующее серое. Я просыпаюсь и первые две секунды ничего, пусто и тихо. А потом вспоминаю: «игрушка». «Смазливая девчонка, когда обоим скучно». Её белое лицо у колонны. И накатывает.
Хожу на работу. Сижу на совещаниях. Подписываю. Маска держится, но под ней ничего. Выгоревшее поле. Еда без вкуса, виски не берёт ни хера, спать не могу.
На второй день приходит её сообщение.
«Раз игрушка, тогда слушай. Ты не в игрушки играл, Кость. Ты жёг. Ты всегда жжёшь первым, чтоб тебя не бросили, как бросил отец. Так вот: в этот раз ты сжёг не меня. Ты сжёг себя. И сдохнешь один на своём пепелище. Целый, невредимый и пустой. А «игрушка» — это трусость».
Читаю раз. Потом ещё раз. И сижу с телефоном очень долго.
Потому что попала. В самый центр. Туда, куда я сам себе боюсь смотреть. «Сдохнешь один на своём пепелище» — это же именно то, что я сейчас и делаю. Сижу. Целый. Пустой. На головешках, которые сам же и устроил. Сука, как она меня насквозь видит.
Палец висит над клавиатурой. И я не пишу ничего. Потому что нечем оправдаться, и нечего предложить, и любой мой ответ — это снова затащить её в спираль, на новый виток, чтоб сжечь на следующем. Молчание — единственное, что я могу дать ей не во вред.