— Ты хочешь не быть тайной? — говорит она.
Это не вызов — это настоящий вопрос.
— Тогда скажи мне, что будет? Ты разорвёшь помолвку с Аллой? Поможешь мне отказать Глебу? Скажешь отцу? — Пауза. — Если да, то я слушаю. Если нет, то не предъявляй мне Глеба.
Молчу. Потому что ответа нет. Нет разрыва, нет объявления, нет открытости — есть сделка с её отцом, есть Алла, есть две фамилии и три совета директоров. Есть всё, что я выстроил за двадцать лет, и от этого «всего» мне не отойти по щелчку пальцев, сколько бы я этого ни хотел.
Она читает моё молчание правильно.
— Вот именно, — говорит. Без злости уже. Устало. — Мы оба в ловушке, Кость. Оба. Не только я.
И я делаю шаг к ней. Сам не знаю, что собираюсь, то ли орать дальше, то ли что… Но когда оказываюсь близко, когда вижу её злые мокрые глаза, вздымающуюся грудь, закушенную губу, — всё рушится. Злость, ревность, спор — всё перегорает в одно. В то, что между нами всегда и что сильнее любой ссоры.
Хватаю её за затылок и целую.
Грубо. Жадно. Зло. Кусаю губу, не отпуская, тяну, пока из неё не рвётся звук — острый, злой, почти не-согласие, которое тут же превращается в согласие. Втягиваю в свой рот её злой стон. И она отвечает так же — впивается, рвёт на мне рубашку так, что пуговицы летят на пол, дерёт ногтями грудь сквозь ткань — до крови не доходит, но почти. Мы не миримся словами. Словами мы только раним друг друга. А вот так, телами, мы говорим на одном языке — без замка, без ран, без Глеба, без кольца, без удушья.
Разворачиваю её, впечатываю спиной в стену. Она охает от удара, но тут же тянет меня обратно, за волосы, к своим губам — больно, она тянет жёстко. Рву пуговицы её блузки одну за другой, не церемонясь, — и вот оно, то розовое пятно у ключицы, что я оставил на парковке. Моя метка. На которую мог пялиться её жених со своим букетом. Накрываю её ртом. Прикусываю. Сосу кожу глубоко, держу, ставлю поверх ещё одну, гуще, темнее, так, что она вскрикивает и выгибается мне навстречу — не уходит от боли, тянется к ней.
— Будет видно, — выдыхает она, цепляясь за меня. — Глеб увидит…все увидят…
Свадьба перестаёт быть просто словом и становится датой.
В воскресенье у нас в доме-музее — большой семейный обед с Воронцовыми. Длинный стол, фамильное серебро, которое мать достаёт только «при людях», обе матери, оба отца, Глеб, я. Пахнет крахмальными скатертями и чужим парадным духом. Я сижу, как сидела за этим столом тысячу раз, — прямая спина, правильная вилка, улыбка на нужном градусе.
И посреди закусок Ирина Михайловна — мама Глеба — торжественно объявляет: они списались с тем самым загородным клубом, где у них «всегда всё проходит», свободна одна суббота — двадцатое сентября. Если брать, то сейчас, иначе день заберут.